Последний номер:
6 Мая 2019 года
16+
Сибирский Характер
информационный портал о сибиряках, которыми мы гордимся
«Сибирь неминуемо чувствуют в себе даже те, кто никогда в ней не бывал и находится вдали от её жизни и её интересов»
Валентин РАСПУТИН

Архив номеров

пнвтсрчтптсбвс
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  
       

Опрос

Что, на Ваш взгляд, является основной чертой истинно сибирского характера?
Результаты
0 28/11/2018 Политика

НАДЕЖДА ГЕОРГИЯ МЕДВЕДЕВА

 

 

    Георгия Михайловича Медведева арестовали на работе 27 декабря 1936 года, когда он был на командирской учёбе. В перерыве, часов в десять утра, пришёл оперуполномоченный Иванов, сказав, что надо срочно зайти в ОСО к товарищу Андрееву, начальнику 5-го отделения особого отдела управления НКВД по Восточно-Сибирской области в Иркутске. Тот встретил молодого офицера вежливо, пригласил сесть к столу, завёл разговор о делах, спросил о годовалой дочери, о жене, что ждала второго ребёнка, о котором они мечтали, надеясь, что это будет сын. Надя в это время работала счетоводом, а в доме с дочкой водилась и помогала по хозяйству мать Георгия.

  Андреев всё выслушал, а потом безо всякого перехода сказал:

— А вы знаете, товарищ Медведев, вы арестованы! — И показал ордер на арест и обыск.

  В графе «причина ареста» Георгий с удивлением прочитал: «Участник контрреволюционной троцкистской организации». Это было полным абсурдом и потому походило на какой-то дикий розыгрыш, хотя в особом отделе (и он об этом хорошо знал) шутить не любили.

— Да вы что! — запротестовал Медведев. — Вы что?! Какой я вам троцкист?! Какая контрреволюционная деятельность?

— Ничего, — ответил Андреев, — следствие разберётся.

   Георгия отвели под конвоем в комендатуру, сняли звезду со шлема, срезали петлицы, отобрали партбилет, пистолет, автоматическую ручку, деньги и отправили в тюрьму.

  Тогда он еще не знал, что в это время в их «жактовском» доме производили обыск. Надя, придя с работы и увидев военных, роющихся в их столе и комоде, просто остолбенела. Известие об аресте мужа ошеломило её так, что она долго не могла прийти в себя. А потом побежала узнать что-нибудь о Георгии: где он, что с ним и можно ли выхлопотать свидание или хотя бы передать посылку с едой и сменой белья?

   Медведева поместили в камеру-одиночку No 16 «Красного корпуса» Иркутской тюрьмы. Правда, одиночкой её называли по старинке, потому что в ней сидело уже трое подследственных, а затем «население» камеры возросло до одиннадцати человек. От подъёма до отбоя не то что спать, присесть было нельзя. И не только потому, что не полагалось, а просто и негде. Рацион питания — 600 граммов хлеба в день, 20 граммов сахара и баланда в обед.

    Одиннадцать душ в одиночке — это, конечно, тяжело. Но, однако, правду ведь говорят, что нет худа без добра. Много людей — значит много и новостей, а это какая-никакая, но жизнь. В летнюю пору, когда становилось потише, узники слышали звуки музыки, что доносились из парка, где каждый вечер, а по воскресным дням и в светлое время проводились гуляния. В такие минуты разговоры в камере смолкали, и каждый из них думал о своём, о родных и близких ему людях, волнуясь и переживая за жён, матерей и детей. Среди сокамерников не было холостяков, и потому разговоры на семейные темы особенно бередили душу.

   Георгий часто вспоминал Надю и тот сентябрьский вечер 33-го года в Красноярске, где он тогда служил. На танцы в офицерский клуб пригласили девчат с соседнего предприятия. Жора не танцевал, стеснялся, но Надю приметил сразу и постарался, чтобы в кинозале их места оказались рядом. Они понравились друг другу и стали встречаться. А потом он признался ей в любви и попросил стать его женой.

  Свадьбы у них не было. Просто после ЗАГСа он привез её из родительского дома на телеге в свой военный городок, где им в доме офицерского состава выделили малюсенькую комнату. Попросил у молодой жены кастрюлю, которая, к счастью, оказалась среди её немногочисленного приданого, сбегал за ужином в столовую и принёс котлет и толчёной картошки, которую они впервые ели за их общим столом.

   Даже представить себе невозможно, как трудно было сидеть в «одиночке», слыша людское веселье и звуки музыки, доносившейся с танцплощадки. Трудно не только потому, что они были лишены свободы. Каждый из них находился в постоянной тревоге за судьбу родных. Они уже знали о массовых арестах и расстрелах. Да и поведение следователей не предвещало ничего хорошего. С середины лета те словно  с цепи сорвались. Допросы стали не просто жёсткими, но жестокими.

  Круглосуточный конвейер многие подследственные не выдерживали и накладывали на себя руки. Бросались в окна или в лестничные пролёты, пока их не перегородили сетками и решётками.

   «Когда меня держали «на конвейере», — писал в своих воспоминаниях Георгий Михайлович, — то вахту со стороны следствия несли: Андреев, что меня арестовал, студент-практикант юридического факультета Иркутского университета Дёмин и следователь Иванов, который до недавнего времени был в нашей части оперуполномоченным. Ни к Андрееву, ни к Дёмину у меня претензий не осталось. Я видел, как они тяготились своей работой. И когда ночью никого поблизости не было, нередко оставляли меня в покое до тех пор, пока не заслышат шаги в коридоре. Тогда нехотя опять начинали допрос.

   Другое дело Иванов. Он так рьяно выбивал «показания», что вскоре его самого за злоупотребление властью приговорили к 15 годам заключения».

   Надежда Павловна, жена подследственного Георгия Михайловича Медведева, просто терялась в догадках: за что арестовали её мужа? Но чем больше она задавала себе вопросов, тем меньше находила на них ответов. Аресты носили тогда массовый характер. Женщины около тюрем сидели ночами, чтобы попасть в очередь «на передачу». Наде особо и передавать-то было нечего, но знающие люди научили, что самое главное — получить подпись. Если передача разрешена, значит, человек ещё жив и он не на Колыме, не в Нарыме, а в Иркутске, рядышком. А это уже давало хотя бы слабую, но надежду на благополучный исход.

   Беда лежала на сердце, как камень, но кроме свекрови поделиться Наде стало не с кем. Большинство знакомых от жены «врага народа» просто отвернулось. Боялись и делали вид, что знать не знают, но осуждают. Да она и сама, завидев теперь бывших сослуживцев Георгия и членов их семей, чаще всего опускала глаза, чтобы не будить у людей совесть, не бередить душу. Ведь ни у кого из них не было никаких гарантий не оказаться завтра на её месте.

   В июне 1937 года Наде удалось передать мужу записку с сообщением о рождении сына, которого она назвала Анатолием. Георгий и радовался, и горевал. Его терзала забота: что теперь будет с матерью, женой и двумя малыми детьми? На что и как они будут жить?

   Предчувствие ещё большей беды не покидало его. Так оно и оказалось. Однажды, придя с работы, Надя увидела в доме двух военных. И хотя она знала, что Георгий ни в чём не виноват, что вся его двадцатисемилетняя жизнь прошла на виду у людей в комсомоле, в партии, доказать что-либо следователям она не могла. Один из военных потребовал паспорт и, посмотрев, предъявил ордер на обыск и арест. Свекровь не выдержала и зарыдала. Её волнение передалось детям, и они громко заплакали.

 

  — Ладно, — сказал энкавэдэшник, — я вас сейчас арестовывать не буду. Приходите завтра сами к 18 часам в комендатуру.

   От ареста Надю спас суд над мужем, а вернее сказать, его защитительная речь, на которую он решился с отчаянья и злости. Но, как оказалось потом, это сыграло положительную роль в его судьбе. Обвинение в предательстве Родины с него сняли. Да и вообще всё дело по обвинению в заговоре командиров и политработников было сфабриковано от начала до конца. Версия следствия строилась на том, что их бывший руководитель, комиссар четвёртой дивизии Оберталлер в 1926–1927 годах, когда возглавлял Военно-политическую школу имени Энгельса в Ленинграде, якобы был сторонником Апфельбаумана, носившего партийную кличку Зиновьев. Этого оказалось достаточно, чтобы вместе с ним арестовать ещё целую группу офицеров. В результате из 33 человек 32 были приговорены военным трибуналом к высшей мере наказания — расстрелу. Лишь у Медведева судьба сложилась иначе. А ведь после суда однокамерники его упрекали за слова правды в свою защиту.

   — Что ты наделал! — говорили они ему. — Тебя же теперь могут расстрелять. Ты же знаешь: «Когда враг не сдаётся, его уничтожают»!

  Но не успел Георгий толком прилечь на пол, чтобы хоть на миг забыться, как очнулся от громкого окрика:

  — Медведев, на выход!

  «Значит, моё время пришло», — подумал он, поднимаясь. Старший инспектор политотдела дивизии Денисов с упрёком сожаления похлопал его по плечу:

  — Вот видишь, что ты наделал. Первым вызвали...

  «Но, к моему счастью, — писал через много лет Георгий Михайлович, — на этот раз всё оказалось совсем наоборот. Когда я распрощался с бывшими сослуживцами и вышел из камеры, то меня повели не в подвал, а на второй этаж. Остановились у дверей кабинета заместителя начальника управления НКВД Рунича».

  Войдя, Медведев увидел всё тех же людей, что были утром в составе суда. Они сидели за столом слева от входа, а справа было открытое окно, которое привлекло его внимание. В это время кто-то произнёс то ли «заслушайте приговор», то ли «оглашается приговор». Георгий Михайлович точно этого не запомнил. Он соображал: успеет ли опередить конвоира, стоящего сзади, чтобы выпрыгнуть вниз головой. От приговора он ничего хорошего не ждал.

   Однако что-то необычное дошло до его сознания, когда из вводной части стало ясно, что обвинение по статье 58-1б не подтвердилось. В эту секунду он ещё не умом, а скорее нутром почувствовал, что не будет расстрелян. А это уже была жизнь.

  Суд приговорил Медведева Георгия Михайловича к десяти годам заключения и пяти годам поражения в правах с конфискацией имущества.

  Его спросили:

  — Медведев, вам понятен приговор?

  Он ответил, что понял, и, кажется, сказал этим судьям спасибо.

  Когда вышли в коридор, его сильно повело в сторону, он покачнулся и оперся рукой о стену. Конвоир быстро подхватил его.

  — Не бойся, не побегу, — прошептал осуждённый.

  — Да тут не бежать, а плясать надо. Мало кому выносят такой приговор, — сказал сержант. А он знал, о чём говорил.

   Медведева провели по длинному коридору, по лестнице, ведущей во двор, где стоял «чёрный воронок». Ждать пришлось долго, но, кроме него, в пересыльную тюрьму в этот день больше никого так и не повезли, что означало: все остальные подследственные по делу Оберталлера были приговорены к расстрелу.

  В пересыльной формировали эшелон, и в начале августа Георгия Медведева в числе других осуждённых вызвали с вещами. Их построили и под конвоем отправили на вокзал. Там ещё раз пересчитали, посадили в «столыпинские» вагоны и повезли куда-то на запад. Год он отсидел в тюрьме Соль-Илецка, что под Оренбургом.

  А потом — медосмотр, и снова спецвагон, и снова движение, но уже на север.

  На шестой день пути заключенных высадили на станции Кемь. Это на берегу Белого моря. Запахло Соловками, о которых узники были наслышаны, но, конечно, не ожидали, что их повезут туда. Через сутки арестантов погрузили в трюм небольшого парохода, на борту которого значилось популярное тогда слово «Ударник». По шуму машины и волн, по командам, доносящимся с мостика, было понятно, что пароход куда-то идёт, но увидеть Белое море не довелось. Сколько времени длилось это путешествие узники не знали. А когда судно пришвартовалось и их выпустили на палубу, они увидели Соловецкий монастырь. Правда, тогда он назывался «Лагерный пункт «Кремль».

   Да, это был кремль с его с величественными круглыми башнями и высокими стенами, сложенными у основания из огромных валунов. Удивило: как это монахи в семнадцатом веке смогли такую красоту построить. Конечно, в первые дни пребывания на острове  заключённых интересовала не история монастыря, а режим, в условиях которого им предстояло жить. Он оказался щадящим. Разместили всех по общим камерам в здании, где раньше жили священнослужители. В комнате вместе с Медведевым находилось двадцать человек. Каждый имел свою койку со всеми постельными принадлежностями. После Иркутской и Соль-Илецкой тюрем это казалось раем. Тем более что на второй день им предложили сделать заявки на получение книг из библиотеки. Это было неожиданным, но приятным сюрпризом.

   Что же касается работы, то она состояла из прокладки теплопровода от хранилища солярки до дизельной электростанции. Земля на острове трудная — камень сплошной, но работа не нормировалась, а кормили в столовой вполне прилично. И потому после заточения этот физический труд был в удовольствие. Но так продолжалось недолго. В начале ноября, сразу же после октябрьских праздников, им снова приказали взять вещи и повели на пристань, где в ожидании

уже стоял пароход «СЛОН», что означало: Соловецкий лагерь особого назначения. В этот раз большую часть пути они провели на палубе. Это дало возможность со стороны посмотреть на острова Соловецкого архипелага. В том числе и на главный, Савватий, где расположен кремль.

  Жизнь за колючей проволокой помотала Медведева по разным лагерям, пока, наконец, не попал он на строительство железной дороги Сорокская–Обозёрская, которая должна была пройти вдоль побережья Белого моря. Начальник лагеря издал приказ: работать весь световой день. И лозунг придумал: «На трассе дождя нет!». А каждому школьнику известно, что в летнее время день на Севере длится до двадцати часов. Работать весь световой день — значило работать на износ.

   Тот, кто читал «Записки из мёртвого дома» Фёдора Михайловича Достоевского об Омской каторге девятнадцатого века, понимал, что условия сибирской ссылки тех лет, для узников советских лагерей могли бы показаться местом отдыха. А Георгию Михайловичу Медведеву за долгих десять лет отсидки пришлось пройти через 12 тюрем и лагерей. От работы он никогда не отлынивал. Вот и на строительстве Северной железной дороги он и его товарищи работали так, что даже начальник отделения, приехав с проверкой, поблагодарил и приказал поощрить. Это, может быть, вообще был первый такой случай в Северном ГУЛАГе. Начальники долго голову ломали: как поощрить? Ведь грамоту с портретом вождя зэку не дашь? Но выход нашли. Пригласили в лагерь фотографа, и тот сделал хороший групповой снимок. Эта фотография для Георгия Михайловича была дорога всю оставшуюся жизнь. Ведь снимок запечатлел его товарищей — каторжан, а рядом с ними и вольнонаёмных: начальника колонны Птицына, фельдшера Кашутина и даже оперуполномоченного, фамилию которого он так и не запомнил.

   Эта фотография напоминала ещё и о вкладе их в строительство железнодорожной линии, что стала особо важной во время войны, когда немцы захватили Донбасс. Именно тогда по этой магистрали в центр страны и в Москву пошёл уголь Воркуты. Некоторые из запечатлённых на этой слегка пожелтевшей фотографии стали солдатами Великой Отечественной. И каждый из заключенных, будь это на фронте или в тылу, мог с гордостью сказать: «Мы тоже работали на победу».

  За примерное поведение и ударный труд руководство лагеря направило в высшую инстанцию рапорт о возможности досрочного освобождения заключённого Медведева, но из Москвы пришёл отказ. Все 10 лет он отбыл, как говорится, «от звонка до звонка». А потом предстояло ещё прожить пять лет с поражением в правах. Но это уже не лагерь, а рядом с лагерем. И хотя сам он ещё не имел пра-

ва самостоятельно передвигаться по стране, но зато такая возможность была у жены и детей. И в 1946-м Надежда Павловна, несмотря на все лишения и трудности, отправилась к мужу.

  Переезд семьёй из Хакасии в Архангельскую область и сегодня озадачит любого, а тогда шёл первый послевоенный год. Карточная система, поезда, стоящие у каждого придорожного столба. Но они должны были ехать — Надя большая, Надя маленькая и сын Анатолий, ещё ни разу в жизни не видевший отца. И они поехали.

   Надежда Павловна продала корову — единственное, что ей удалось заработать в совхозе. Продала за три тысячи, и с этим невеликим для того времени капиталом, когда буханка хлеба стоила 700 рублей, отправилась с малыми детьми в дальний путь. Трех тысяч до конца поездки, конечно, не хватило, и потому последнюю неделю мать с детьми практически ничего не ели.

  «Когда приехала жена, — писал в своих воспоминаниях Георгий Михайлович, — а это произошло в начале марта 1947 года, у неё имелось два сарафана. Тот, на котором было меньше заплат, считался праздничным, а с большим количеством — рабочим. Были на ней ещё как-то немыслимо подшитые валенки, а в качестве выходной обуви имелись галоши с венским каблуком. Причём место для туфельных каблуков забивалось старыми тряпками. Не лучше одевались и дети».

   Он не писал, как и что пережил при встрече семьи после стольких лет разлуки, где были периоды полной безнадёжности, когда и ему самому, и жене его уже ни во что хорошее не верилось. А для детей Медведев был отцом лишь по рассказам матери.

   В бытовом отношении дела пошли в гору. Надю приняли на работу в бухгалтерию базы общего снабжения лагеря. Это считалось хорошим местом. Сняли не очень дорогую, но приличную квартиру с большим огородом. Жизнь стала налаживаться. Но 27 июня 1949 года к ним в дверь постучали:

  — Откройте! Проверка документов!

  Посмотрев Надин паспорт и справку Георгия, милиционер со словами: «А это вам...» протянул ордер на арест.

  «Первый арест оглушил, но тогда ещё верилось, что прокурор разберётся и правда восторжествует, — отмечал Георгий Медведев, — но теперь-то я уже хорошо знал, как там «разбираются». Поэтому, прочитав ордер, в первую очередь подумал о жене: ведь это же убьёт её. «Надя, — говорю, — наверное, нам придется на некоторое время расстаться. Я арестован...»

  Надя как стояла посреди комнаты, так и замерла со слегка расставленными в сторону руками. Крупные слёзы беззвучно покатились по её лицу. Милиционеры, позвав понятых, приступили к обыску.

  В Архангельской тюрьме Медведеву зачитали постановление Особого совещания при Министерстве государственной безопасности о бессрочной ссылке. А вскоре посадили в спецвагон и отправили в неизвестную узникам путь-дорогу. Оказалось, что в этот раз она вела на восток, в Красноярский край, где он стал работать на лесоповале. А жене его, Надежде Павловне, вместе с детьми через год пришлось совершить обратный путь от берегов Белого моря к берегам Енисея, где прошло её детство. Там, в деревне Момотово, они дождались полной реабилитации, что случилось уже в годы хрущёвской «оттепели».

  В их жизни было всё: наветы завистливых людей, предательство друзей, косые взгляды бывших сослуживцев, голод, холод, болезни, отчаянье. Но ни разу за все эти годы они не усомнились друг в друге, не потеряли надежды, не запятнали любви, которая, как свет маяка, вела их к желанному берегу.

Вячеслав ТЯБОТИН