Последний номер:
9 Сентября 2019 года
16+
Сибирский Характер
информационный портал о сибиряках, которыми мы гордимся
«Сибирь неминуемо чувствуют в себе даже те, кто никогда в ней не бывал и находится вдали от её жизни и её интересов»
Валентин РАСПУТИН

Архив номеров

пнвтсрчтптсбвс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930 
       

Опрос

Что, на Ваш взгляд, является основной чертой истинно сибирского характера?
Результаты
0 08/11/2018 Общество

МАЛОЙ

 

Иван Иванович Индинок, экс-мэр Новосибирска. экс-губернатор Новосибирской области 

 

 На вторую в его жизни войну с германцами, получившую название Великой Отечественной, старшего Индинка не взяли по здоровью. Вернее сказать, по нездоровью, потому что немец ноги ему перебил ещё в Первую мировую. Причем перебил так сильно, что думали, он и ходить не сможет. А вылечил он их народным средством, о котором теперь мало кто знает, хотя суть этого метода удивительно проста. Врачующийся человек брал большие пятаки с царскими орлами. Их тогда ещё из настоящей меди чеканили. Обыкновенным напильником деньги превращали в порошок, который затем настаивали на водке. А когда лекарство было готово, понемногу принимали внутрь. Говорят, что медь постепенно больное место как обручем окольцовывала, укрепляя кость.

Не зная, что по этому поводу думает современная медицина, мы поостережёмся давать советы, как это делать и в каких пропорциях пить. К тому же и пятаков царских сегодня уже днём с огнём не найдёшь. Да и не известно, сгодится ли вам то, что когда-то Ивану Индинку-старшему помогло встать на ноги. Тем более что ходить-то он, конечно, ходил, но на фронт его всё-таки не взяли.

Грамоты большой у него не было — всего два класса церковно-приходской школы, но у районного начальства, решившего доверить ему пост председателя колхоза, других кандидатур не оказалось. Тем более что был Индинок человеком чести. Работал много и дома появлялся только к ночи. Так что ребята видели его нечасто. А значит, и ласки отцовской доставалось им значительно меньше, чем бы хотелось. Но зато немногие моменты проявления отцовского тепла и внимания навсегда остались у детей его в памяти.

Однажды, когда младшему Ивану было года четыре и он сильно заболел, отец взял его на руки и, качая, запел песню. И сын зарыдал. Не от боли, а от умиления. «Мне, — вспоминает Иван Иванович, — было до невозможности радостно ощущать тепло больших и надёжных отцовских рук. Ради такого мгновения и поболеть не страшно».

Хорошо помнит он и глаза матери. Это уже когда ему лет шесть или семь было. Рядом с Индинками жила семья Шестопаловых, а наискосок — Кожемякины. Их старшая дочка Марья к Индинкам всегда приходила за жаром. И вот однажды эта Кожемячка, беря угли в свой чугунок, говорит:

— А Гаврила-то Шестопалов с войны убежал и дома прячется!

— Да ты что?! — всплеснула руками мать. — Что ты такое несёшь, Марья!

А оказалось — правда. Гаврила Шестопалов дезертировал с фронта. Он прятался дома, хоронился. Но в деревне разве такое утаишь? Гаврилу выследили и поймали. А когда милиционеры его вели под конвоем к грузовику, женщины, у которых мужья и сыновья на фронте сражались, с упрёком бросали ему: «Ох, и бессовестный ты, Гаврила! Ох, и бессовестный!»... А дезертир молчал и отводил глаза. И хотя отсидел он после войны недолго, но, вернувшись в село, куда не возвратились многие мужики и парни, где бабы остались вдовами, девки — вечными невестами, а ребятишки — безотцовщиной, Гаврила Шестопалов долго прожить не смог.

Так вот, у Шестопаловых этих были ребятишки: Петька, Санька и Алексей. Все постарше Малого, как звали дома Ваню Индинка. Причём значительно постарше. И вот через них он впервые узнал, что такое подлость.

Дело то случилось по весне, когда ребята решили смастерить и повесить у дома скворечники. Вместе с братьями Шестопаловыми Иван старался, как мог: что-то пилил, строгал, прибивал. И хотя тот первый в его жизни птичий домик вряд ли можно считать шедевром архитектурного и строительного искусства, но он ему был очень мил. Да и как может быть иначе, если ты впервые в жизни

сделал это собственными руками? И мать, видя старание сына, похвалила его: «Молодец!»

Но тот день, которого он ждал с нетерпением, преподнёс неожиданный и горький сюрприз. Утром, когда Иван еще спал, матушка наклонилась над ним: «Вставай, детка, шпаки прилетели!» Шпаки — это скворцы по-белорусски, оттуда идут индинковские корни.

И вот вышли они с матушкой на крыльцо и вдруг видят, что нет у их дома скворечника. А висит он на шесте у избы Шестопаловых, которые его вероломно забрали. Содеянное братьями зло, будто ураган, опустошило душу. Слёзы градом покатились из глаз, и он зарыдал горько, как мужчины рыдают лишь в детстве. А птицы пели в то утро красиво, радуясь весне, солнцу. И тому, что они вернулись домой.

Много эпизодов деревенского начала вспоминается теперь Индинку. Стоит только закрыть глаза, и сразу всё оживает, волнует. Словно опять предстоит ему выбирать между дозволенным и запретным. Это сейчас понятно, что в душе у мальчишки шло воспитание чести, формирование порядочности, того нравственного фундамента, на котором возводится храм нашей совести. Но далеко не всегда та наука давалась легко.

С этими Шестопаловыми у Ивана ещё и другая история вышла.

Однажды все вместе они забрели на ток. И кому-то из братьев пришла мысль залезть под амбар, стоявший на сваях, что всегда было в традициях Красноярского края. А когда залезли, то ли Петька, то ли Санька проковыряли ножичком дырку в полу. Когда сверху посыпалось семенное зерно, они набили им полные карманы. Пришли домой к Шестопаловым, нажарили эту ворованную пшеницу и лакомились ею.

Но правильно говорят: сколь верёвочке ни виться — конец всё равно будет.

Жареная пшеничка была съедена, а та, что сыпалась и сыпалась из дырочки в полу амбара, привлекла внимание кого-то из взрослых. И кражу общественной собственности по горячим следам быстро раскрыли.

К тому времени, когда Малой вернулся домой, мать уже всё знала. Но ей, конечно, важны были детали преступления. Так ли всё было на самом деле, как люди говорят? И действительно ли её сын — сын председателя колхоза — участвовал в нападении на артельный амбар? Допрос с пристрастием выявил всю картину содеянного.

— Так. Всё! Отец придёт — убьёт! Расскажу — убьёт!

Сердце Малого от этих слов не просто в пятки скатилось, казалось, оно замерло и остановилось, чтобы было не слышно, как оно стучит. Не помня себя, он залез в то печное углубление, что называется боровом. Залез и затих там. Не то что плакать, дышать боялся.

Вечером пришёл отец. Мать собрала на стол нехитрый ужин, накормила его. А потом, выждав момент, сказала:

— Ой, не знаю, Иван, уж рассказывать тобе али нет...

— А что такое?

— Да Малой-то наш чё натворил...

Отец делает вид, что ничего не знает и ведать не ведает. Но это уже потом, много позже стало ясно, а тогда, в шесть лет, забившись в угол печного паза, лежал пацаненок ни жив ни мёртв. Мать рассказала о происшествии. Отец вскипел так, что волна этого гнева, казалось, не просто прижала, а всею мощью вдавила в кирпичную стену тело маленького Ивана. Господи! Как же хотелось ему в эту минуту стать хоть кирпичиком в этой печи. Не навсегда, конечно, а только на время, пока не уйдёт гнев отца.

Ваня сплющился в закутке борова, но глаза, ставшие огромными от ужаса, как два медных полтинника, внимательно следили за родителями.

А Иван-старший, никогда никого из своих девяти детей даже пальцем не тронувший, метался по комнате:

— Где?! Я убью его! Где он?

— Да я не знаю, — пыталась схватить его за руку мать. — Да, Иван, не надо! Успокойся! Ой, зря я тобе это всё рассказала...

   Сколько там времени прошло, пока отец успокоился, трудно сказать. Утром, когда «поскрёбыш» вылез из своего укрытия, о наличии которого ночью родители вроде бы не догадывались, мать лишь с укоризной покачала головой. Старшего Индинка в избе уже не было. Гроза миновала.

Вячеслав ТЯБОТИН