Последний номер:
6 Мая 2019 года
16+
Сибирский Характер
информационный портал о сибиряках, которыми мы гордимся
«Сибирь неминуемо чувствуют в себе даже те, кто никогда в ней не бывал и находится вдали от её жизни и её интересов»
Валентин РАСПУТИН

Архив номеров

пнвтсрчтптсбвс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
       

Опрос

Что, на Ваш взгляд, является основной чертой истинно сибирского характера?
Результаты
0 08/10/2018 Общество

УЛИЦЫ НАШЕГО ДЕТСТВА

 Прежде Алексею часто снился дом его детства. Как и другие близлежащие дома, он стоял в Новосибирске на улице Вокзальной. Нет, не на той широкой и быстрой, что несётся от железнодорожного вокзала к площади Ленина и зовётся Вокзальной магистралью. Улица Лёлиного детства соседствовала с Транссибом. Там, где сегодня стоит, глядя на Лунинский паровоз и бегущие мимо электрички, гостиничный комплекс «Азимут» - бывшая «Сибирь».

Журналист, бывший редактор газеты "Большевистская смена" ("Молодость Сибири") Алексей Александрович Ляхов 

  Огромными глазищами окон дом, где жила семья Ляховых, смотрел в палисадник, через штакетник которого выплёскивалась белая, розовая, нежно-фиолетовая кипень черёмухи, яблонь-дичков, сирени. А по ней плавали зелёные звёзды кленовых листьев. И редкого прохожего, попавшего на ту маленькую улицу, не останавливало это великолепие, не заставляло потянуться к махровой цветущей грозди, чтобы глубже вдохнуть настоянный на солнце и весне аромат.

   Ребята любили забираться в этот палисадник, чтобы представить себя аборигенами джунглей. Но даже при всей присущей мальчишкам лихости, здесь, под кронами деревьев, они вдруг стихали и, пробираясь в самую глушь, ложились на прелые листья, выстилавшие землю мягким и тёплым ковром.

   В осенние дни дети прижимались спинами к стенам дома, и он грел их накопленным за лето теплом. Здесь они пересказывали друг другу прочитанные книги, вспоминали страшные истории, непременно с ведьмами и домовыми, будто бы и впрямь приходившими когда-то к их бабушкам.

   В соседнем дворе жил, наверное, один из первых садоводов Новосибирска по фамилии Бычков. Внешне он очень походил на Мичурина, но тот для ребят являлся личностью исторической, пришедшей со страниц книг и учебников, а Бычков — он был свой, вполне реальный человек, обладавший, правда, секретами какого-то волшебства, с помощью которого умело управлял своим удивительным садом. Из этого сада вечерами растекался по улице пьянящий запах жимолости, резеды и левкоев, а летом сквозь щели забора светились, как китайские фонарики, разноцветные шары георгинов.

   Несмотря на извечную мальчишескую страсть опустошать соседские сады и огороды, к Бычкову через забор, как правило, не лазили. Совестно было. А если кто порой и не удерживался от соблазна, того судил строгий, но справедливый ребячий суд. Ведь эти пацаны в коротких потёртых штанишках с лямками через плечо, с вечно разбитыми коленками и шишками на стриженных «под ноль» головах уже хорошо понимали, что отвечать на добро коварством — подло. Тем более что вся улица знала: когда созреют вишни, яблоки или сливы, старик Бычков опять наденет свой торжественный чёрный выходной костюм с галстуком и вынесет полную корзину плодов, чтобы угостить ими соседей:

  — Кушайте, кушайте на здоровье!

   В этом же дворе, но в другом доме жили жеманная девочка Сильва, ходившая в платьицах с кружевными манжетами и воротничками, и её чистенький и аккуратненький братик Ролик, всегда наряженный в отутюженные шорты и белую рубашечку с бантом. В строго соблюдавшийся в этой семье час обеда на крыльцо дома выходила их чопорная бабушка — не то немка, не то эстонка или латышка — в завитом парике, напудренная, с подкрашенными тонкими губами. Она, как маршальский жезл, поднимала плётку, болтавшуюся на её сухой руке и, вытягивая сморщенную шею, испускала, как из егерского рога, клич заигравшимся внукам:

— Сильва, Ролик! Эссен и спайт!

  И, если внуки не откликались, добавляла:

— Счытаю до трох, а потом буду драйт!

  На счёт «драй» Сильва и Ролик как из-под земли вырастали возле крыльца.

Надо сказать, что во дворе эти брат и сестра были знамениты разве лишь своим отцом — единственным на всю улицу человеком с высшим образованием. Когда он возвращался с работы, на него из окон всегда устремлялись любопытные глаза, а старухи на лавочках возле домов почтительно шептали: «Анжинер идёт».

   Знаменитым же на всю округу был Яшка. В его круглое, точно обведённое циркулем  лицо будто кто-то дунул охрой, оставив никогда не сходившие веснушки, сбегающие вниз от корней его рыжих волос. Яшка рос в многодетной семье. Старшие утром уходили на работу, а младшие разбегались и расползались по всей улице. Они норовили найти такое укромное местечко, из которого их не смог бы добыть худющий, громыхающий ботинками дед с маленькой, точно колючий репей, бородкой и в большущих очках, похожих на увеличилки из карманного фонарика. В поисках внуков дед шаркал своими скрипучими башмаками по дворам, раздвигая суковатой палкою кусты палисадников.

— Яшка, Моня, Фридочка! Отзовитесь, паршивцы!

   Когда ему, наконец, удавалось разыскать Яшку, он молча хватал его за воротник, уводил домой и сажал на вертящийся стул возле рояля. Кроме многочисленных кроватей, это, кажется, был единственный большой предмет в этом доме.

   Своей игрой Яшка прославился не только среди пацанов, но и среди взрослых. Ребята, как воробьи, облепляли забор в часы Яшкиных занятий. Он играл что-то неведомое, но трогательное. Звуки падали в мальчишеские души, как крупные капли начинающегося дождя. То тёплые, то холодные, то звонкие, а то вдруг тихие и короткие, будто упавшие в пыль. Все они сливались в грустные мелодии.

Яшка почему-то не играл ничего весёлого. Но ребятам нравилась эта грусть. Она умиротворяла их озорные души. Но что удивительно: когда Яшка появлялся во дворе, его будто кто-то подменял. Ломающимся голосом он тут же воспроизводил всю программу циркового джаза, гремевшего под брезентовым куполом шапито, что каждое лето вырастал напротив клуба имени Сталина за заборами частных домиков. Там циркачи снимали углы и комнатки во время своих летних гастролей. И ребята, как могли, помогали им: приносили воду для бритья и умывания, кипятили чай, бегали за папиросами. А в награду артисты дарили им контрамарки или проводили в цирк с чёрного хода.

 — Хорошее это было время. И когда пришла пора расставаться с нашим домом и нашей улицей, — вспоминал потом Алексей Александрович Ляхов, — мне казалось, что с этим переездом я теряю что-то очень близкое и надёжное...

   Улица Гоголя, куда переехала семья, была совершенно иной. Оттолкнувшись от Красного проспекта, она с утра оживала голосами множества людей, спешащих на завод, скрипела колёсами телег, тянувшихся к базару. В ближайших дворах слышался стук молотков, стрекотание машинок, визг пил, перебранки ссорящихся людей. Здесь, на Гоголя, была деловая, обстоятельная публика. С одной стороны жили немногословные изготовители сит. Свои изделия они поставляли на базар, куда деревенские бабы, основные покупательницы домашнего скарба, привозили яйца, мясо, молоко, масло и творожок.

   В поздний час к ситоделам частенько наведывались поставщики сырья и материалов. И тогда за закрытыми ставнями совершались полюбовные сделки, завершавшиеся разгульным праздником.

   В следующем доме жили чемоданщики. Удачно распродав пёстренькие, как курочки-рябы, фанерные ящики, именуемые саквояжами, их творцы перво-наперво бежали на радостях в магазин.

   Проходило полчаса-час, и распахивались настежь окна, вынося на улицу клубы сивушных паров и табачного дыма. Застолья нередко заканчивались перебранками и ссорами. И тогда на улицу, вперемежку с матюгами, из окон летели тарелки, вилки, стаканы.

   Чуть подальше от жилища чемоданщиков стоял маленький домик, притулившийся к большущему, словно станционный пакгауз, сараю. Оттуда постоянно слышался лязг металла и пыхтение какого-то механизма. Временами потягивало гарью. Здесь жил мастер жестяных дел. Когда его дефицитный товар был готов, он широко распахивал ворота и выводил в направлении базара свою двухколёсную телегу с новыми вёдрами, лейками, корытами и рукомойниками.

Вместе с тем единолично-патриархальную жизнь улицы Гоголя уже начинало таранить новое время. Особенно это стало заметно после пуска трамвая, первый маршрут которого проложили от железнодорожного вокзала до центра.

    В доме на Гоголя Ляховы жили по соседству с весёлыми холостяками — инструкторами кавалерийской школы. Кухня, где висел общий жестяной умывальник, с утра наполнялась ароматами тройного одеколона и ваксы, доводившей до зеркального блеска сапоги, похожие на ботфорты. Шикарные синие галифе, шинели до пят, хрустящие при каждом движении портупеи, перехватывавшие талии и плечи, будённовки с синими звёздами и сабли, вложенные в ножны с надраенными до пожарного блеска медными накладками,

в глазах мальчишек делали конников настоящими героями. А Лёшка от гордости вообще ходил по улице, как говорится, «задом наперёд» и пользовался особым уважением пацанов за то, что обитал под одной крышей с будённовцами.

Парни с подковами, перекрещенными саблями, — такова была эмблема кавалерии — крепко дружили со сверстниками, носившими гимнастёрки с голубыми петлицами, украшенными пропеллерами и золотыми крылышками. То были инструкторы аэроклуба, который тоже находился неподалёку, на улице Крылова, с другой стороны базара. И надо  ли объяснять, почему в школе у ребят с улицы Гоголя вечно прихрамывала успеваемость? Ведь вместо того, чтобы постигать правила правописания, умножения и вычитания, мальчишки с прижатыми к стёклам носами постоянно торчали у окон аэроклуба, за которыми в большущем зале виднелся настоящий самолёт.

   А ещё пацанов можно было часто видеть на заборе кавалерийской школы, где по плацу на взмыленных конях носились разгорячённые всадники.

   Иногда на местном ипподроме устраивались конно-спортивные праздники. Военный оркестр, сверкая трубами, исполнял бодрые марши и песни, которые тогда знали все. Эта музыка не позволяла расслабиться. Она наполняла людей уверенностью, что наследники боевой славы Чапаева, Щорса и Ворошилова никогда не дадут в обиду первую в мире страну Советов.

   В дни торжеств красивые люди выезжали на красивых конях. Они преодолевали замысловатые препятствия, летали на полном скаку через огонь, соревновались в быстроте и ловкости. Новосибирцы им охотно аплодировали, но с особым волнением ждали появления своего любимца, соседа Ляховых по квартире, Петра Тарасовича Урбанова. Выдерживая паузу, он являлся трибунам на своём вороном коне по имени Шампур, несущем всадника особо элегантной рысью. Их встречала буря восторга и оваций.

   Урбанов был красив на своём коне и хорошо знал это. Его беспризорное детство прошло рядом с лошадьми, на конюшнях. И потому тачанки, пики, клинки и выложенные серебром сёдла были для него непременными атрибутами жизни.

Пётр Тарасович безумно любил своего Шампура, носил ему с получки сахар и печенье, следил, чтобы всё у коня было самое лучшее. И тот, чувствуя заботу, отвечал человеку величайшей преданностью и любовью. Он безупречно чисто брал самые трудные препятствия, оставляя далеко позади своих соперников на скачках.

   Но трибуны буквально замирали, когда всадник на вспенившемся, бешеном вороном и такой же бешеный сам, со свистом и гиканьем: «Бей самураев!», поддав плоскостью клинка коню по крупу, точно снаряд, выпущенный из жерла орудия, вылетал на дорожку, уставленную лозой, и начинал с какой-то дикой силой крошить её налево и направо. Это было не просто зрелище, а концентрированное восприятие времени, в котором слышались отзвуки контратак на Халхин-Голе, ожесточённых боёв в Испании и дробь кованых фашистских сапог по брусчаткам улиц и площадей Парижа.

   Но сибиряки тогда ещё свято верили в то, что нет на свете силы, которая посмеет нарушить их мирную жизнь.

    А до начала войны оставалось лишь несколько месяцев...

                                                           Вячеслав ТЯБОТИН