Последний номер:
9 Сентября 2019 года
16+
Сибирский Характер
информационный портал о сибиряках, которыми мы гордимся
«Сибирь неминуемо чувствуют в себе даже те, кто никогда в ней не бывал и находится вдали от её жизни и её интересов»
Валентин РАСПУТИН

Архив номеров

пнвтсрчтптсбвс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930 
       

Опрос

Что, на Ваш взгляд, является основной чертой истинно сибирского характера?
Результаты
0 15/10/2018 Общество

ВОЙНОЙ ОПАЛЕННОЕ ДЕТСТВО

    За прошедшие семьдесят с лишним лет Самуил Рафаилович Волк  рассказывал свою историю бессчётное количество раз. Но со временем она не становится менее страшной. И хотя он старается излагать её предельно безэмоционально, придерживаясь голых фактов, потрясение всё равно оказывается чересчур сильным.

  Если бы это был художественный фильм, в титрах обязательно стояло бы: “детям до 16”. Но ужас весь в том, что главным героям этой истории до шестнадцати было  далеко, дожить до них они и не надеялись.

  - В 1941-м мне было 11 лет, - рассказывает Самуил Рафаилович. - Нас в семье было пятеро детей, жили мы достаточно тяжело, и когда появилась возможность отправить меня в пионерский лагерь в двадцати километрах от Минска, мама очень обрадовалась.           

  22 июня мы проснулись от бомбёжки. Я залез на дерево и видел, как мимо пролетают самолеты, на которых была нарисована свастика. Иногда, когда самолет летел достаточно низко, можно было разглядеть пилота в шлеме...

  Потом мимо лагеря стали проходить отступающие советские войска. Это были и разрозненные группы солдат, уставшие, запылённые. Они останавливались у дороги, и мы выносили им воду, рассматривали винтовки. 

  Приезжали родители, забирали ребят. За мной никто не приехал, и 28 июня, когда мы вышли к дороге, увидели немецкие танки, а когда добрались до города, он уже был занят фашистами.

  Пионервожатая привела нас к своему дому и сказала, что если мы помним, кто где живёт, то можем идти. Потом добавила: «А кто не найдёт родных, может вернуться ко мне обратно».

  Наш дом по улице Советской стоял у здания правительства. Это было самое высокое здание в городе. И когда я подошёл к памятнику Ленину и увидел, что он скинут с пьедестала, мне стало по-настоящему страшно. И я заплакал.

  Нашу улицу разбомбили. От дома осталась только печная труба. Бродил я по пепелищу, и никак не мог поверить, что нашего дома больше нет. Стало смеркаться, и я понял, что надо идти к родственникам. В семье отца было восемь братьев и одна сестра, но я их адреса и где они проживают, не знал. Кстати, после войны я узнал, что из всей большой семьи Волк остался только один брат и две его дочери. Недалеко от нас жила тётя, мамина сестра. Я хорошо знал её улицу – часто катался там на самокате по крутому спуску. Когда подошёл к её дому, то увидел огромную воронку. Я растерялся, и тут из соседнего дома вышла моя двоюродная сестра. Оказывается, их приютила соседка. Тётя очень обрадовалась, увидев меня,  накормила, перевязала мои израненные ноги, так как я шёл босиком. Потом сестра отвела меня на окраину города, где находилась моя семья.

  Оказалось, что когда объявили о начале войны с фашистами, папа решил уходить. В первую мировую войну он был в немецком плену и больше в плен попадать не хотел. Кроме того, он хорошо знал отношение фашистского  режима к евреям. Но мама волновалась за меня и не пошла с ним. Папа ушёл из Минска 24 июня. И больше я никогда о нём не слышал. Наверное, он погиб, потому что немецкие войска быстро прорывались вперёд, и никого не выпускали, возвращали в Минск или убивали прямо на дороге.

  20 июля 1941 г. вышел приказ немецкой полевой комендатуры «Об образовании еврейского жилого района в г. Минске» и все евреи потянулись в гетто. Мама собрала оставшиеся вещи, и мы вместе с тысячами людей переселились в гетто. Это была огороженная колючей проволокой в три ряда большая территория города, где разместилось до 100 тысяч евреев. Нам досталась комнатка без окон и дверей с одной большой кроватью, на которой мы размещались поперёк. Практически не было ни вещей, ни продуктов.

  По утрам немцы выводили колонны на работу — разбирать завалы. Там раз в день кормили горячей похлёбкой. Поэтому все старались попасть на работы.

Младшему братику, Сёмочке, было всего полтора года. Мама пыталась продавать оставшиеся вещи, чтобы прокормить семью. Бельё, какие-то кофточки и другую утварь. На это мы и жили.

  - 7 ноября в гетто был первый большой погром, - Самуил Рафаилович рассказывает эту историю просто и обыденно, но от этой обыденности мороз продирает по коже. - Фашисты оцепили несколько кварталов и выгоняли из квартир всех подряд. Тех, кто сопротивлялся, убивали прямо на месте. Остальных сажали в душегубки и увозили. Их вывезли из Минска, где заранее были вырыты рвы, и там их закопали. В тот день погибло примерно семь тысяч человек.

Мы и те, кто не попал в облаву, с ужасом ждали своей очереди. Люди боялись выходить из домов. Ждали смерти. В течение пары суток ни днем ни ночью не смолкали выстрелы.

  Когда всё успокоилось, появилась надежда, что дальше будет тихо, и люди стали поговаривать, что это была акция в честь праздника Октябрьской революции.

  20 ноября пришли за нами. Выгоняли нас из дома полицаи. Они стучали прикладами в двери и орали: «Жиды, выходите!» на ломаном русском языке. Они старались доказать свою верность новой идее. Мама хотела взять вещи, её сбили на пол, стали пинать, выбросили на улицу.

  Нас выстроили в колонну. Тех, у кого был пропуск специалиста, «аусвайс», построили отдельно и оставили в гетто, а остальных повели мимо юденрата. Все спрашивали, куда ведут. Полицаи отвечали – к юденрату. Но повели нас мимо, совсем по другой улице, и вскоре вывели из гетто. По разговорам стало понятно, что ведут на расстрел. Колонну сопровождали полицаи и гестаповцы. Но люди всё равно пытались бежать.

- Мама, можно, я убегу? – спросил старший брат.

- А кто поможет мне нести Сёмочку? – ответила она.

 - Мама, можно, я убегу? - спросил я.

  Она тяжело вздохнула и кивнула головой.

  В это время какая-то женщина с ребёнком на руках бросилась во двор. Охрана отвлеклась, я выскочил из колонны и побежал. Вслед мне пустили автоматную  очередь, пули просвистели над головой. Я оглянулся и увидел, что за мной бежит младший, шестилетний брат Зяма. Я схватил его за руку, и мы кинулись к дровяному сараю, забрались за поленницу и притихли.

  Кто-то из охраны забежал во двор, и первым делом заглянув в туалет, выволок оттуда женщину с ребёнком. Избив прикладами, их вернули в колонну...

Нас они не нашли. Мы отсиделись в сарае и вышли, когда шум стих. Жители дома видели, как мы прятались, и когда колонна ушла, они окружили нас и стали спрашивать, куда же мы теперь? Я честно ответил, что в гетто. Люди с жалостью смотрели на нас и качали головами: «Вас же там убьют...» Но помочь ничем не могли. А нам всё равно некуда было идти. И вечером мы вернулись в гетто.

  Я знал, что в другой его части жила мамина сестра с детьми, и надеялся, что и в этот раз она нам поможет... Через колючую проволоку мы снова пролезли в гетто, и нам несказанно повезло: нашли тётю. Когда она увидела нас, то всё поняла. Вместе мы оплакали родных, которых с тысячами других евреев расстреляли у деревни Тычинка.

  Мы стали жить у тёти. Прожили где-то недели две. Но еды не было, а у неё было трое своих детей. И однажды она нам сказала: «Ничего не поделаешь, придётся вас определить в детдом». По приказу немецкой администрации юденратом был создан детдом для  ребят, так или иначе уцелевших после расстрелов 7 и 20 ноября. Кто-то, как и мы, бежал прямо из колонны, кто-то выбрался из расстрельного рва… и пришёл назад, потому что больше идти было некуда. Кого-то укрыли соседи и родственники.

  Собрав всех сирот, фашисты не думали нас спасать, просто нас как свидетелей жестокой расправы было легче уничтожить всех вместе.

  В детдоме находилось порядка 300 детей.

  Так мы получили крышу над головой и крохи еды, которых, конечно, не хватало. Нам давали похлёбку из овса на костях конины. Эта еда по-еврейски называлась «кай унд шпай» (в переводе на русский «жуй и плюй»).

  Многие малыши умирали от голода, они ползали под столами и собирали случайно упавшие крошки. Я не хотел ползать, и стал искать выход из гетто. Нашёл лаз в колючей проволоке и выскользнул на улицу — собирать милостыню.

  Вскоре я уже хорошо знал весь город: где лучше подают, в каком из разрушенных домов можно переночевать в случае чего, как проще и безопаснее выбраться из гетто, как вернуться назад. Вскоре я стал брать с собой и братишку.

Вместе с другими белорусскими ребятами мы продавали у поездов газеты, чистили обувь. Ребята постарше вручили мне щётку, научили, как правильно чистить сапоги. Иногда нам платили несколько пфенингов, иногда давали сигареты, хлеб, а бывало, что и ничего. Всё добытое мы обменивали на продукты, часть из которых приносили в детский дом для малышей. Недалеко от вокзала в заброшенном доме мы себе сделали ночлег – натащили старых вещей и тряпок. Зачастую, особенно если было тепло, ночевали там. Рискуя жизнью, в гетто возвращались не каждый день.

  На вокзале я познакомился с Лёвой. Он тоже жил в гетто, но каждый день ходил на вокзал чистить обувь. У него был старший брат Лёня, который иногда появлялся на вокзале, но в гетто я его не видел. Потом от Лёвы под большим секретом я узнал, что Лёня был партизанским разведчиком и в Минск приходил в основном чтобы получить  информацию о немецких частях и добыть оружие.

  В те дни, когда на станцию прибывал немецкий эшелон, следовавший на фронт, Лёня прятался в туалете. Немцы с эшелона заскакивали туда, вешали портупеи с оружием на дверцы кабинок. Лёня быстренько срезал один-два пистолета и исчезал. Немцы, конечно, поднимали шум, сообщали по команде коменданту вокзала, а сами быстро возвращались к эшелону, так как опоздание им могло быть зачтено как дезертирство. Лёню поймать не удавалось, зато станционная охрана стала активно гонять нас, мальчишек, с вокзала.

  Однажды попался и я. У коменданта была огромная немецкая овчарка, которую звали Люкс, от неё невозможно было убежать. Комендант приволок меня в свой кабинет, усадил собаку рядом и стал меня допрашивать про партизан и про то,  кто ворует оружие у немецких солдат. Я клялся, что не знаю, а он брезгливо морщился и говорил, что меня надо расстрелять. Потом он сильно меня ударил дубинкой, и я очнулся уже в сарае. Глянул в щелочку – было светло, значит, на дворе день. Попытался выбраться – не удалось. Потом пришёл солдат. Он вывел меня во двор. У сарая стоял комендант вместе с Люксом. Расстегнув кобуру, он достал пистолет. Скомандовал «шнель» и приказал мне бежать. Едва я добежал до вагона, чтобы скрыться под ним, он дал команду Люксу «фас!». Пёс бросился за мной и вдруг по команде остановился. Забавляясь этой игрой, фашист хохотал, но, наконец, отпустил меня. Побитый, напуганный, я прибежал в нашу «ночёвку» – там меня ждал зарёванный Зяма – он видел, как меня поймали, и был уверен, что живым я уже не выйду.

   Потом говорили, что нескольких мальчишек постарше комендант всё же расстрелял...

  После этого случая мы долго не ходили на вокзал, побирались в основном в других районах. Иногда нас жалели и давали хлеба. Иногда выгоняли тычками. Мальчишки на улицах тоже не жаловали попрошаек из гетто. Могли отлупить, отобрать сумку. Иногда мы с Зямой из гетто ходили порознь – одному не повезет, так может хоть другому...

  Однажды, пока я ходил по Минску, детский дом попал в район погрома. В этот день я пытался пройти в детдом, но улица была оцеплена, вооружённые гестаповцы, полицейские никого не пропустили. И на второй день тоже. Я очень беспокоился.  И когда на четвёртый день всё же сумел пройти — увидел трупы во дворе... В ужасе кинулся искать Зяму. Я был уверен, что он погиб. Но брат спрятался в грязном белье в прачечной и его просто не нашли.

  Мы ушли из гетто, недели две кое-как перебивались на улицах, а потом всё же вернулись обратно. На этот раз мы жили рядом с большим заводом. Детский дом не раз переезжал и, переселив нас куда-нибудь, фашисты на время забывали о нас. До следующего погрома.

  В  этот раз в город ушёл Зяма, а я попал в очередной погром. Вместе с толпой кинулся в цех завода. Это был большой зал – мне, маленькому, он казался огромным  — и я очутился в числе тех счастливчиков, кто успел спрятаться под полом.

  В каждом доме в гетто была своя «малина» — надёжное укрытие на случай погрома. Его рыли в подвалах, устраивали на чердаках, строили двойные перегородки, тайники в шкафах, в которых создавали небольшой запас продуктов и воды. Эти «малины» некоторым спасали жизнь. Облава обычно длилась по трое суток, и надо было тихо пересидеть это время, чтобы тебя не нашли. А потом на какое-то время перерыв...

  Под тем цехом набилось порядка трёхсот человек, не было ни воды, ни еды. Немцы постоянно заглядывали в цех, и мы, затаив дыхание, ждали крика и выстрелов. Но  люк был надёжно спрятан, и они его просто не  заметили. Мы знали, что обычно облавы продолжались три дня. Но и на четвёртый никто не спешил выходить. Когда мы оттуда выбрались, меня шатало от голода, все губы обметало, я не мог говорить... Но остался жить. Заплаканный Зяма совал мне кусок хлеба, но он был сухой, и я не мог его жевать – губы не слушались...

  Наш детский дом немцы уничтожали постепенно. Последний, третий погром случился в июле 1943 года. Когда детдом окружили фашисты, мы, около ста ребят, спрятались в подвале. У нас был специальный лаз, который открывался у печки вместо подтопочного листа. Но, видимо, гестаповцы поняли, что народу слишком мало, и они пробили цоколь дома и через проём стали светить фонариком и выгонять ребятишек наружу. Кто-то выходил, а мы упорно лезли вперёд. Нам удавалось прятаться от луча фонарика за столбами, на которых стояло здание детского дома.

  Потом фашисты ушли, но, периодически подходя к проёму в стене, снова светили фонарями и обнаруженных заставляли выходить. Мы забивались в самые тёмные уголки, загребая за собой песок с глиной, чтобы нас не заметили.

  Это был самый жуткий день в нашей жизни. Фашисты старались не оставить в живых никого. Самых маленьких и тех, кто болел и лежал в лазарете, зарезали прямо на месте. А остальных увезли на расстрел.

  На третий день я понял, что у меня больше нет сил, что я просто не могу  больше сидеть, закопавшись в глину, и ждать, чтобы за нами пришли. Я взял за руку Зяму и сказал, что мы уходим. Рядом с нами оказались несколько взрослых. Это были наши воспитатели. Они не хотели нас отпускать, боялись, что если мы появимся  во дворе, нас увидят и поймут, что тут есть ещё живые, но мы ушли.

  На вокзале мы нашли Лёву и я сказал, что мы хотим уйти к партизанам. Лёва отвёл нас на свою квартиру в гетто и спрятал на чердаке. Там мы прожили дней пять. В этот раз фашисты особенно лютовали, словно заметая следы преступления. Они ловили детей, тех, кто после  облавы остался в живых. 

Возвращаться нам было некуда. Идти тоже. Мы стали опять бродить по Минску со своими сумками-попрошайками. Но спустя пару дней, когда брат возвращался в условленное место, его встретили на улице незнакомые ребята и отняли хлеб. Зяма сопротивлялся, тогда его ударили ножом в спину.

  Он чудом выжил. Когда Зяма оклемался настолько, что мог сам идти, я понял, что  надо немедленно уходить из гетто.

  Конечно, я знал, что в лесах есть партизаны. Я до последнего надеялся, что  Лёня придёт за братом и заберёт с собой и нас. Но его всё не было. Тогда я спросил у Лёвы, как нам найти артизан, и предложил пойти с нами. Но Лёва не пошёл, потому что ждал, что за ним придёт брат. Тот ведь был проводником и специально приходил в гетто, чтобы выводить оттуда людей. Существовала даже очередь к партизанам. Люди заранее готовились. Воровали у немцев оружие, лекарства, запасали еду. Но за один раз могли уйти всего 5-6 человек. Поэтому проводникам приходилось рисковать очень часто. Многие погибали, но Лёня был удачлив. И Лёва остался ждать  его в гетто, просто рассказал нам, куда примерно идти. Ранним утром я  взял брата  за руку, и мы пошли искать партизан.

  Партизанский тракт начинался километрах в двадцати от Минска. Мы брели по дороге, когда увидели на обочине полицая. Душа ушла в пятки, потому что он же мог нас просто пристрелить! Но вместо этого он вдруг начал расспрашивать, куда мы идём. Я поправил на груди сумку от противогаза и начал рассказывать, что родители послали нас с братом в деревню найти что-нибудь поесть... Тогда он окликнул командира, сказав, что тут дети: «Что будем делать?» Из кювета вышло несколько человек в кубанках с красными лентами. Тогда я понял, что мы всё же попали к своим. Партизаны шли на задание, поэтому брать нас собой они не стали, велели просто ждать их возвращения. Целый день мы просидели на поляне недалеко от дороги. Вечером группа вернулась, нас усадили на подводу и повезли. 

  Это был июль 1943 года. Партизанский край начинался с тракта. Немцы не заходили туда, и целые сёла жили по советским законам. В первом же селе, где группа остановилась на ночлег, нас накормили, уложили ночевать на сеновале, а утром командир велел нам идти искать своих, так как возиться с нами ему было некогда. И мы отправились искать партизан-евреев. В одном из домов мы встретили группу партизан, которые садились обедать. Я попросил хозяйку накормить нас. Она кивнула и велела подождать. Партизаны о чём-то спорили, а один лежал на сундуке, повернувшись спиной к комнате.

  Когда  стол был накрыт, его позвали:

 - Вставай!

  Он поднялся, и я узнал Лёню.

  Он тоже сразу узнал нас, но продолжал искать глазами, словно высматривая кого-то ещё.

- Потом спросил:

- А где Лёва?

- А он в гетто остался, тебя ждёт, - ответил  я.

  И тогда Лёня сказал, что он уже больше недели не может пройти в Минск. Немцы как раз готовились к очередной охоте на партизан и усилили посты. Оказалось, что нам удалось проскользнуть чудом.

   Нас накормили, и Лёня сказал, что нам надо иди в Любокскую пущу, где находился  106 еврейский партизанский отряд. Сам проводить нас он не мог, потому что был на задании. 

  Вечером он уехал, попросив группу партизан из другого отряда взять нас с собой. Вначале мы шли следом за ними, стараясь не отставать. Но вскоре обоз ушёл далеко вперёд, мы не успевали и, чтобы не быть обузой для партизан, решили двигаться самостоятельно. Мы шли по партизанскому тракту, а заходя в крайний дом, узнавали, как идти дальше. Хозяева были внимательны, радушны и гостеприимны. Кормили нас и давали ночлег.

  У одной из развилок дороги мы остановились и увидели группу всадников. Первый из них на вороном коне, в кожаной тужурке и с пистолетом на боку, придержал коня и поинтересовался, куда мы идём. Когда узнал, то указал нам правильное направление. Для себя я отметил, что именно таким представлял партизанского командира.

   Уже километрах в пятидесяти от Минска, у села Рубежевичи мы пришли на сборный пункт и присоединились к небольшой группе, которая тоже пробиралась к партизанам. Партизанский разведчик, проводник – молодой красивый парень лет  23, которого звали Исаак Иче-Берге, сразу принял нас, стал называть братиками. Вместе с группой он привёл нас в отряд, и мы стали жить в его землянке.

  Так мы с братом попали в партизанский отряд Шолома Зорина.

  История этого отряда во многом уникальна. Сюда шли евреи из гетто, все, кому удалось выжить. В составе отряда были две боевые роты, которые ходили на задания, участвовали в боях, и семейный лагерь, в котором было много женщин, детей, стариков, чудом выживших — для них последней надеждой стал этот партизанский отряд.  Здесь были госпиталь, мастерские, школа, даже колбасный цех. Со всего партизанского края сюда везли раненых, оружие на починку, сёдла, упряжь, амуницию.  

  Сам командир тоже убежал из гетто и создал еврейский партизанский отряд. Узнав о том, что в отряд принимают евреев, к Шолому стали приходить все, кому удалось убежать из гетто. Со временем численность отряда достигла порядка 800 -1000 человек.

  Здесь мы с Зямой впервые поняли, что значит чувствовать себя свободными. Я помогал по хозяйству, ходил в ночное пасти лошадей и после каждого возвращения Исаака с боевого задания он доверял мне чистить свой наган. Нас, ребятишек, было около 80 человек. 

  У нас была своя лесная школа, которой руководили опытные педагоги из минских школ. Для школы построили специальную землянку, из обоев нам сделали тетради. Был организован пионерский отряд, и в день открытия школы мы по воздушному мосту отправили письмо товарищу Сталину. Оно и сейчас находится в Московском музее Великой Отечественной войны.

   «Дорогому другу и отцу, любимому Иосифу Виссарионовичу Сталину!

   От детей далёкого тыла, организованных в пионерскую дружину партизанского отряда № 106.

  Рапорт:

  В день нашего торжества – открытия пионерского лагеря и школы, шлём  Вам, наш вождь и учитель, свой пламенный пионерский салют.

  Два года, приравненных к десятилетиям, мы прожили за колючей проволокой в лапах кровожадного зверя.

 На наших глазах немцы зверски уничтожали в тюрьмах, на виселицах, в душегубках и на каторге наших родителей, братьев и сестёр.

  Разрушен наш любимый город Минск.

  После долгих пыток, ужаса и страха небольшой горсточке ребят, которые искали пути спасения из фашистских лап, удалось вырваться и взамен погибших родных обрести новых друзей в лице партизан, находящихся в лесах Белоруссии.

  Мы, счастливые единицы, уцелевшие от немецких палачей, с болью в душе вспоминаем своё недалёкое  кошмарное прошлое.

   Цепляясь за жизнь, опухая от голода, каждый из нас старался добыть себе пропитание… Но нас, советских детей, фашистским варварам не удалось поставить на колени. Среди нас имеется много беззаветных маленьких героев. Вот Рива, ей 13 лет, она единственная уцелевшая, выбралась из-под груды окровавленных трупов в количестве 130 человек, среди которых погибла её мать.

   Из 350 детей, зверски уничтоженных в детском доме в июле 1943 года, остались только трое – Миша и два брата Волк, Зяма и Самуил, которые находятся среди нас.

  Октябрёнок Яша вылез из ямы трупов, расстрелянных 7 ноября 1943 года…

   Многие из нас, ушедшие в партизанские отряды, стали проводниками, вырывая из рук фашистского гада сотни советских граждан.

   Находясь в пионерской дружине, мы обещаем учиться на  «отлично» в нашей школе и, наряду со взрослыми, мстить за нашу Родину, за разрушенные города и сёла».

  Осенью 1943 года немцы решили покончить с партизанами и начали грандиозную  блокаду. Из партизанского штаба пришёл приказ отступать. Фашисты согнали в леса очень много солдат, техники. По мнению штаба партизанского движения вступать с немцами в открытый бой не имело смысла. Важно было спасти людей. Многие соседние отряды были настроены очень оптимистично – дескать, легко скроются в лесах от фашистов. Но наш командир знал, что у нас много детей и стариков. Он приказал строить лежнёвку – наплавной мост через непроходимые болота, протяжённостью четыре километра. Когда немцы приблизились, весь отряд перешёл по нему на остров, но разобрать мост не успели, и вслед за нами  перебрались на остров и фашисты.

  Началась паника, часть отряда увёл командир, а небольшая группа пошла за начальником штаба. Мы пытались пройти через болота в направлении деревни Клетище. Но на  окраине острова  попали в засаду. Те, кто шёл впереди, внезапно закричали: «Немцы!» и бросились бежать. Я приподнялся и впереди увидел  фашистов – они шли с автоматами наперевес, в непромокаемых костюмах, паля во все стороны. Я тоже кинулся бежать. Немцы пытались группу окружить, по острову  били миномёты, слышались выстрелы и крики. А я бежал, стараясь уцелеть, и с каждой очередью падал в болото, потом вставал и снова бежал к острову. Добрался до леса, отдышался, залез на дерево и увидел впереди, метрах в пятидесяти, идёт Зяма, а с ним двое мальчишек из отряда, один из них хромал — видимо, был ранен в ногу. Я их догнал, и мы затаились в кустах. Немцы долго обшаривали лес, заставляли наших пленных звать нас. Но прятаться мы умели.

  Три дня мы блуждали по лесу, питались ягодами, пили дождевую воду. Была осень, а я, когда бежал, скинул куртку и, чтобы перевязать ногу раненому мальчику, – рубашку. Мы всю ночь не спали, прижавшись друг к другу, дрожали от холода. Утром пошли вглубь острова и, наконец, случайно наткнулись на партизанского часового из нашего отряда.

  Через пять дней наш отряд собрался вместе. Оказывается, командир сумел вывести почти всех. А ведь до войны был, как папа, столяром...

  Мы вернулись в своё расположение. И пошла привычная партизанская жизнь.  

  Длилась она ещё почти год.  

  Советские войска успешно наступали, отдельные разрозненные группы немецких солдат, которым удалось выйти из окружённой группировки под Минском, уходили лесами. Небольшая группа фашистов вышла на наш отряд. Завязался бой, командир был ранен. А несколько отставших фашистов наши бойцы взяли в плен. Но довести их живыми до командира не удалось. Когда наши женщины, которые все прошли через гетто, потеряв мужей, детей, родителей, близких, увидели фашистскую форму, они схватили палки и просто забили пленных, которых охране не удалось отстоять.

  Вскоре командование приняло решение выступать навстречу войскам. Отряд двинулся в сторону шоссе Минск-Варшава.

  Когда мы встретили первый танк с красными звёздами, это было такое счастье! Люди обнимались и плакали.

  У озера Кромань отряд остановился на привал. Я отправился оглядеться, и познакомился с офицером, который предложил мне стать сыном полка. Я сказал, что у меня есть ещё брат, и он взял нас обоих. Нас поставили на довольствие, сшили форму, и мы вместе с восковой частью 15222 двинулись на запад.

  Позади остались река Неман и город Белосток. Конечно, в боях мы с братом по малолетству не участвовали. Мне было 14, а Зяме 10 лет. Я был связным при штабе. Разносил пакеты, передавал поручения...

  А в феврале 1945 года, когда наша часть подошла к границе Восточной Пруссии, поступил приказ: всех воспитанников с фронта направить на учёбу. Начальник секретной части был командирован в Москву и повёз нас в Суворовское училище. Так как это был февраль месяц, и с приёмом в училище мы опоздали, нас определили в детский дом № 1 в г. Воскресенске Московской области. 

  Там я окончил школу, поступил в Военно-инженерную Академию имени В.В. Куйбышева, а в 1957 году молодым лейтенантом приехал в Сибирский военный округ. Вместе с дипломом об окончании академии получил звание мастера спорта по туризму. Брат Зиновий тоже стал офицером, артиллеристом.

  В 1985 году, уже полковником, я ушёл в отставку. И теперь возглавляю Новосибирский Союз бывших малолетних узников фашистских концлагерей.

  Нас осталось немного, тех, кто выжил, несмотря ни на что. И мы стараемся чаще встречаться с молодёжью, пользуемся каждой возможностью рассказать людям о том, что такое фашизм. Это — наш долг перед теми, кто погиб. Наша святая обязанность.

  

Евгения БУТОРИНА