Последний номер:
6 Мая 2019 года
16+
Сибирский Характер
информационный портал о сибиряках, которыми мы гордимся
«Сибирь неминуемо чувствуют в себе даже те, кто никогда в ней не бывал и находится вдали от её жизни и её интересов»
Валентин РАСПУТИН

Архив номеров

пнвтсрчтптсбвс
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930   
       

Опрос

Что, на Ваш взгляд, является основной чертой истинно сибирского характера?
Результаты

Борис Гершунов: "МЫ НЕ ЛЮБИМ ВСПОМИНАТЬ СВОЁ ДЕТСТВО..."

   В 1941 году мне исполнилось 6 лет. Мы жили в местечке Шпиков на Украине. Это – Винницкая область. Мама была домохозяйкой, отец работал в пекарне, был членом партии, и где-то в мае его забрали в Красную Армию на курсы переподготовки. Оттуда он вернулся 20 июня. А 23 июня снова собрался и ушёл в свою часть погранвойск... 

  Мама сходила в райком, но ей сказали, что пока никого не эвакуируют, дескать, приходите попозже. А когда она снова пришла, в райкоме уже никого не было, только уборщица сжигала документы. Так мы остались и решили переждать трудные времена у папиных родителей в  Немировке. 
  Когда начались бомбёжки, дедушка, который помнил Первую мировую, велел нам ложиться на пол у стены возле окна – дескать, если дом обрушится, не сильно придавит... Поначалу люди плохо понимали, что происходит. Выскакивали на крыльцо, удивлялись —  бутылочка летит! Сначала вроде ничего не слышно, потом звук всё нарастает, и наконец в районе вокзала – взрыв. Дед хватает меня и двоюродного брата, и мы бежим на пустырь – пережидать бомбёжку...
  Потом наступило безвластие – Красная Армия уже отступила, немцев ещё не было. Люди начали грабить магазины. Хватали всё – сбрую для лошадей, муку, фонари... Потом в Немиров вошли немцы. Я помню, как заворожённо смотрел на них. Это была какая-то элитная часть. На велосипедах, сияющих хромированными ободами. Какие-то короткие брюки, бутсы... Ещё кажется мне, что на груди висели у них какие-то бляхи. 
  Немцы начали устанавливать свои порядки. В селе начались облавы, появились указы, ограничивающие передвижение. Немцы ловили молодых женщин, поэтому мама стала носить чёрное бесформенное платье и платок, ночевала на чердаке... Стало ясно, что война – это надолго, а наш дом стоял пустой. И мама решила вернуться в Шпиков. Мы с ней пару дней шли эти 30 километров, держась подальше от дорог...
  Но и там уже хозяйничали немцы. Вскоре у нас было организовано гетто, евреев с центральных улиц выселили в тот район, где жили мы. К нам переехал Хаим. Он вернулся с фронта, мы узнали, что он воевал в одной части с папой. Именно он спас отца, когда тот, контуженный, упал: выволок его на плащ-палатке и отправил в госпиталь. Так мы получили весточку об отце. А сам Хаим оказался в окружении, попал в плен. Но его спасли женщины. Тогда, в начале войны, когда вели колонну пленных, женщины выскакивали на обочину дороги, кидали в колонну продукты, а порой бросались на шею проходящим, крича, что это их сын…муж… брат. Иногда немцы отпускали таких пленных. Так случилось и с Хаимом. Он решил вернуться домой, и попал в гетто, в наш дом.
  Гетто по периметру охраняли немцы и полицаи. Некоторых из них Хаим знал до войны. Полицаи врывались в дома, могли избить человека на улице. Однажды они увидели Хаима и погнались за ним. Он заскочил в туалет и спрятался, а они штыками тыкали в стены и смеялись! Его спасло только то, что карабины у них были немецкие, там штык короче. Потом полицаи наконец ушли, а исколотый, окровавленный Хаим вернулся домой...
  Нас заставили надеть нарукавные повязки с шестиконечной звездой синего или голубого цвета. Каждое утро все взрослые должны были приходить на перекрёсток, где немцы набирали людей на работы.
  Потом, не помню, в ноябре или декабре, когда уже лежал снег, нам всем было приказано собраться с вещами. Сказали, что ведут в концлагерь. У нас не было особо вещей, мама схватила санки, альбом с фотографиями, одела меня... И по заснеженной дороге наша колонна, около двух тысяч человек, побрела в неизвестность.
  Идти было тяжело, санки конвоир отнял почти сразу, и маме порой приходилось нести меня на руках. Дошли до села Уризна. Там был клуб, в него нас всех и загнали. Спали все вповалку на полу. Те, кому повезло чуть больше, – на сцене. В этом клубе мы прожили год.
  Не было ни соломы, ни тряпок. Спали одетые, и умирали там же, на полу. Помню, рядом с нами лежал высокий старик. Он был очень набожный, на нём был талас. Поэтому я его и запомнил. Однажды просыпаемся – а он лежит рядом мёртвый...
  Вокруг клуба был кирпичный забор, за ним тёк Буг. Мне кажется, в этом лагере нас как-то совсем не кормили... Иногда взрослых забирали на работу, и тогда они могли выкопать мёрзлую картошку, мама откуда-то приносила немного гороха, семена подсолнуха... Нет, наверное, всё же кормили, просто... я не помню этого.
  Потом наступило лето. Стало чуть лучше, можно было помыться в реке. Зимой-то об этом оставалось лишь мечтать. Нас заедали вши. Несколько раз приезжала машина-вошебойка, люди вставали в очередь, раздевались догола, уже не стесняясь друг друга, совали свои вещи в машину... Потом получали их, снова одевались.  
  Однажды мужчины откуда-то приволокли целую лошадь! В лагере был пир горой... Наросла крапива, трава. Мы, дети, убегали на берег Буга, собирали траву и двустворчатые ракушки  – если их очень долго варить, то потом можно долго жевать. Как будто ешь кусочек почти резиновой улитки... Съедалось всё – трава, кустарники, случайно залетевшая птица.
 
 
  Охраняли нас полицаи и румыны. Помню, один из румын как-то поманил меня пальцем,  повздыхал, подарил мне кусочек хлеба. Может, у него дома был такой же сын... Потом ещё раз принёс варёное яйцо. Я его запомнил, и в его дежурство уже крутился поблизости.
  Осенью мама заболела. Тиф. Рядом с клубом стоял дощатый медпункт, куда её положили, изолировав ото всех на две недели. Лечения никакого не было... Я остался совсем один,  семилетний ребёнок, под окном медпункта, и ревел. Люди, которые сами находились на грани жизни и смерти, всё же подкармливали меня. Я выжил. Выжила, вопреки всему, и мама.
  К зиме нас оставалось в лагере совсем мало. Смерть соседа воспринималась уже совсем  обыденно. 
  Однажды, когда снова выпал снег, немцы всех нас выгнали  на улицу и снова колонной погнали за ворота. Люди очень ослабели, едва шли. Многие отставали, не выдерживая темпа, тогда раздавался выстрел...
  Нас привели в новый лагерь – «Печора». Здесь условия были лучше – когда-то здесь располагался военный санаторий, огромное трёхэтажное кирпичное здание, в котором всем хватало мест, а во-вторых, здесь всё же давали чашку гороховой похлёбки.
  Взрослые выполняли уборочные работы, с ними ходили и дети. Но даже минимальные физические нагрузки для многих уже были непосильны...
  Похоронная команда на лошади, запряжённой в телегу, каждое утро собирала трупы, складывая их штабелями, и вывозила, прикрыв рогожкой.
  Летом 1943 года немцы решили ликвидировать лагерь, выстроили нас на плацу, часть людей даже посадили на машины и увезли к заранее выкопанным рвам. Но тут наступил рабочий день, пришёл комендант лагеря и расшумелся – дескать, документы не оформлены. Немцы покричали, вернули грузовики, буквально вышвырнули из них людей и уехали.
  Рядом с нами жила старушка – зубной врач. Она помогала всем, кто болел. У неё был небольшой докторский ридикюль с необходимыми инструментами. У меня начал неправильно расти зуб. Она подошла к маме и сказала: «Давайте, я его удалю. Неизвестно, выйдем мы отсюда или нет, но вдруг мальчик выживет». И удалила... 
  Осенью вновь собирались ликвидировать лагерь. Появились машины и группы солдат. Мы с мамой оделись, потом она намотала на меня какое-то старое одеяло, отвела в заросли у реки и сказала: «Сиди тихо. Если через день не приду за тобой, иди вдоль реки». Но и на этот раз всё обошлось.
  В марте 1944 года нас освободили советские войска. И мы подались домой.
  Но дома уже не было, его сожгли, пока мы были в концлагере. Вещей у нас практически не осталось, жить было негде, никому не было до нас дела...
  Мы переехали сначала в Хмельницкую, потом в Жмеринку. Там я начал говорить по-русски, дома-то говорили только на идиш. Окончил русскую школу, потом попытался поступить в институт в Москве. Но мне, еврейскому мальчику из провинции, это оказалось не по силам. 
  И всё-таки мне повезло – я  узнал про институт связи в Новосибирске, приехал сюда, поступил, окончил его, работал...
  Но, знаете, мне иногда кажется, что то чувство обречённости, которое мы испытали в детстве — оно осталось в нас навсегда. Ну, во всяком случае, надолго. И мы... не любим вспоминать своё детство...
                                                    Записала Евгения БУТОРИНА
 

ПОХОЖИЕ МАТЕРИАЛЫ