Последний номер:
9 Сентября 2019 года
16+
Сибирский Характер
информационный портал о сибиряках, которыми мы гордимся
«Сибирь неминуемо чувствуют в себе даже те, кто никогда в ней не бывал и находится вдали от её жизни и её интересов»
Валентин РАСПУТИН

Архив номеров

пнвтсрчтптсбвс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930 
       

Опрос

Что, на Ваш взгляд, является основной чертой истинно сибирского характера?
Результаты

КОГДА НАШИ ОСВОБОДИЛИ СМОЛЕНСК, Я КУВЫРКАЛСЯ ОТ РАДОСТИ И ЖДАЛ ПАПУ

 

 НАПАСТЬ

   С началом войны были введены хлебные карточки, а затем и продовольственные. Хлеб можно было выкупить за день вперёд. Цена хлеба оставалась той же, что и до  войны. В магазине продавец ножницами вырезала из карточки талончик, на котором был указан вес (норма) и день месяца. На рычажных весах взвешивали хлеб. Хлеб резался специальным ножом, вмонтированным в прилавок. Потеря карточки была настоящим горем ― её не восстанавливали. Если вы теряли карточку в начале месяца или карманники у вас её вытащили, то целый месяц вы или вся семья были без хлеба. Через какое-то время догадались карточки делить на декады и после прикрепления их к конкретному магазину (на карточке ставилась печать магазина) карточки разрезались на три части, так что в худшем случае без хлеба можно было остаться только на десять дней. Хлебные карточки берегли пуще глаза. С получением хлеба по карточкам проблем не было, а вот получить аптекарские дозы мяса, жиров и крупы часто было невозможно по той простой причине, что продовольствия в магазинах не было, а если оно и появлялось, то возникали немыслимые  очереди и у многих не было времени стоять в них ― все от мала до велика работали на обеспечение фронта.
   Город наводнили эвакуированные. Больше всего было из Ленинграда и Воронежа, но были и из других мест. К нам на фабрику «Пионер» в швейную мастерскую прибыли два еврея, которые работали закройщиками и портными. Один из них по имени Юра, молодой парень, некоторое время жил у нас, пока ему не дали место в общежитии или он сам нашёл себе угол. Юра (фамилию не помню) был из Западной Белоруссии, которая только в сентябре 1939 года вошла в состав Советского Союза после падения Польши под натиском фашистской Германии. Юра сам ещё был большим ребёнком и много времени уделял нам с Аней. С присущим мне любопытством я донимал его, чтобы он научил меня говорить по-еврейски или хотя бы научил писать по-еврейски. Я был очень удивлён, что евреи пишут справа налево (это был иврит), Юра показал мне, как пишется по-еврейски слово «Вова» и я везде, где мог, писал это слово. Юра довольно скоро куда-то исчез, а вот его компаньон, Исаак Семёнович Рычевский, проработал у нас до конца войны. Со временем нашёл себе женщину, Пашу Плотникову с тремя детьми, и женился на ней. Своя семья у него погибла в  Одессе во время бомбёжки. Поначалу мужчин из западных областей (Прибалтика, Западная Украина и Западная Белоруссия) на фронт не брали. Может быть, считали неблагонадёжными, но в 1944 году их всех направили на фронт, Исаак Семёнович тоже воевал. После войны он купил хороший дом, корову и его "Пася" (он «ш» произносил почти как «с») стала жить так, как ей и во сне не снилось. Но что-то у них не сложилось, и в конце сороковых он уехал в милую Одессу и жил на улице Адмирала Жукова рядом с Дерибасовской.
   К весне 1942 года народ отощал, да и нормы на хлеб и продовольствие урезали. В желудке пусто и на душе муторно. Немцы за зиму зализали раны и с новой силой попёрли на нас. Без конца приходили похоронки. Никто не ожидал, что начнётся война и многие даже картошку в 1941 году не сажали. Шура Печёнкина собирала по соседям картофельные очистки и ими питалась вся семья. В 1960 году я случайно встретил Женю Печёнкина, моего ровесника и друга детства. Мы с ним не виделись несколько лет и я пригласил его в гости, а заодно показать нашу новую квартиру, которую мы строили хозспособом, отрабатывая за каждый квадратный метр по 96 часов. Купили водки и колбасы. Дома я хотел пожарить картошки, но Женя остановил меня: «Володя, свари лучше лапши, если есть. В войну я съел столько картофельных очисток, что отвращение к картошке осталось на всю жизнь».
   Дождавшись весны, народ бросился сажать картошку и в полях и прямо на улицах. Те, кто жил в частных домах, вскапывали землю перед своей усадьбой, оставляя узкий проезд для машин и телег, и получались картофельные плантации. Я не слышал, чтобы её воровали, как это происходит сейчас. Нет, я не скажу, чтобы в войну не воровали. Ещё великий пролетарский писатель Максим Горький сказал: «В России воровали, воруют и воровать будут до тех пор, пока не придёт один и не украдёт всё». Воровали бельё с верёвок. Воровали кур изощрённым способом: закидывали во двор бечёвку с наживкой на рыболовном крючке. Заглотнув такой крючок, курица не могла даже кудахтать и становилась добычей удачливых прохиндеев. И всё же такого разгула преступности как сейчас, не было. Решётки на окнах были только в тюрьмах, а о бронированных дверях никто понятия не имел. Обычную-то дверь закрывали на один висячий замок, а на ночь ― на крючок.
   Но как бы голодно и трудно не было, а дети есть дети ― нам хотелось играть и бегать по улицам. Любимой игрой была игра в войну, в которой мы, красные, всегда побеждали немцев. Я даже организовал отряд и был его командиром. Однажды возглавляемый мною отряд чинно маршировал по улице с «ружьями» на плече. Вдруг откуда ни возьмись, перед отрядом появился чёрт. Малышня врассыпную, а я застыл на месте. Чёртом оказался наш сосед Мишка Неволин, малый лет двенадцати, а в наших глазах совсем большой парень. Он напялил на себя маску чёрта и таким образом развлекался. За то, что я остался на месте, а не убежал, он назвал меня храбрым. Кстати, Мишка показал мне свою коллекцию марок, от которых я глаз не мог оторвать. До этого я видел только невзрачные марки на конвертах. Видя это, Мишка великодушно подарил мне несколько марок и заразил меня их собирательством.
   Видно недаром в народе говорят: «Пришла беда ― отворяй ворота». Война, отец пропал без вести, мама бьётся, как рыба об лёд, чтобы свести концы с концами, а тут ещё я заболел туберкулёзом лимфатических желёз. Ещё с ногами не всё закончено ― я продолжаю носить ортопедическую обувь, а тут новая напасть. В обиходе мою болезнь называли золотухой и мама вначале думала, что поболит немного и пройдёт и не сразу обратилась к врачам. Однако болезнь на золотуху не походила.     На шее, на груди, подмышкой и на локте левой руки вздувались шишки, долго созревали и, наконец, прорывались. Шишки были довольно большими, а гноя было мало, зато через день-два рана превращалась в обширное кроваво-гнойное месиво. Раны не заживали месяцами. Сейчас мне не верится, что всё это было со мной, но глубокие шрамы напоминают постоянно о том времени.
   Фтизиатр детской поликлиники Панкратова взялась добросовестно лечить меня. Мама регулярно водила меня в поликлинику, где брали всевозможные анализы и делали реакции Манту и Пирке. Лечили же только ихтиоловой мазью, а, может быть, я её только и запомнил, потому что она имела специфический неприятный запах. Муки были адовы. Если ходить забинтованным, то при перевязках нестерпимая боль при отрывании присохших бинтов. Без бинтов никуда не выйдешь ― зрелище ужасное. В период «расцвета» на мне было до двадцати гноящихся свищей. Лечение не приносило сколько-нибудь заметных результатов. Положительным же было то, что мне дали карточку на получение ежедневного обеда. За этим обедом я и ходил сам в детскую кухню, которая располагалась рядом с универмагом на улице Кирова недалеко от того места, где сейчас ГПНТБ. Обед съедали, конечно, с Аней. 
   Слава Богу, что ни Аня, ни мама не заразились.

САНАТОРИЙ В МОЧИЩЕ

   Врачи замучались меня лечить и дали путёвку в Мочищенский детский туберкулёзный санаторий. В феврале 1943 года нас бедолаг собрали в тубдиспансере на улице Октябрьской и мы стали ждать, когда подадут подводу. Уже стемнело, когда поступила команда, чтобы мы выходили во двор. Во дворе стояла пара розвальней с соломой, покрытой меховыми попонами. Нас, малышей, и так закутанных с ног до головы, уложили на эти попоны и сверху накрыли такими же. На прощанье мама сунула мне две маленькие колбаски на дорогу. Я впервые отправлялся без мамы в неизведанное.
   В санатории нас вымыли, забрали и куда-то унесли нашу одежду и выдали больничную. Потом накормили и уложили спать. На следующий день нам объяснили, что и как мы должны делать. Мы должны были сами заправлять свою кровать, каждое утро умываться до пояса холодной водой и не нарушать распорядок дня и дисциплину в целом. На завтрак дали кашу, белый хлеб и кусочек сливочного масла и, конечно же, чай с сахаром. Просто царская трапеза. После завтрака повели к врачу. Врач Наталья Архиповна, строгая женщина в пенсне, осмотрела меня всего с ног до головы, а потом усадила на стул и пинцетом стала сдирать с меня гнойные коросты, которых было немалое количество. Процедура ― почище инквизиторских пыток. Я плакал и вскрикивал от боли и страха, а врач мне говорила: «Потерпи». 
   Потом всё замазали ихтиолом и забинтовали. Я постепенно успокоился, а тут подоспел и обед. Нам сказали, что у нас две недели будет карантин и что мы не  должны общаться с другими пациентами. Во время карантина нас кормили прямо в палате, а не в столовой. Обед был из трёх блюд: щи с капустой на мясном бульоне, картошка с маленькой мясной котлеткой и чай с печенюшкой. Современному читателю трудно понять, чем тут стоит восторгаться. Если хоть на минутку представить себя в том времени, когда гарантированно ребёнку выдавали по карточкам 250-300 грамм хлеба, который сейчас и хлебом-то не назвали бы. Основная же еда –  картошка, в лучшем случае на гидрожире. Многие и картошки досыта не ели.
   Сразу после обеда нас одели и повели на веранду. На веранде стояли железные кровати с матрасами и овчинными одеялами. Нянечки уложили нас на эти одеяла и запеленали, оставив открытым только лицо. Нянечки сказали нам, чтобы мы спали и не вздумали разговаривать, а тем более вставать. Веранда была без остекления, а «мёртвый» час не отменялся даже в сильные морозы. В меховом одеяле было тепло и уютно, спать не хотелось и я стал рассматривать всё вокруг. Поскрипывали от ветра сосны, иногда роняя на крышу веранды свои шишки. Дятел, как пулемёт, строчил по дереву. Вертлявые сороки перелетали с дерева на дерево. Вот послышался гул моторов и вскоре пролетели два самолёта с вынесенными далеко вперёд моторами, а потом послышались короткие очереди. Наверно, лётчики тренировались.
   После сна наступил полдник. На полдник давали чай, кипячёное молоко, кисель, а иногда и компот из сухофруктов и маленькую булочку или печенье.
   Постепенно я узнал, что в соседнем корпусе лежат ребятишки, больные туберкулёзом лёгких, и им делают поддувание, что у собаки Пальмы недавно брали лимфу, которую потом будут вводить нам, чтобы мы быстрее выздоровели, а сама Пальма сейчас лежит в нашем корпусе и выздоравливает после операции. Вскоре я увидел эту красивую большую дворнягу с коричневой волнистой шерстью. На выбритой от собачьего подбородка до груди шее красовался длинный зашитый разрез. Собака была обессиленной и смотрела на нас виноватым взглядом, мол, извините дети, я не могу с вами попрыгать и каждого из вас облизать.
   Уколы из собачьей лимфы нам действительно делали на протяжении всего моего пребывания в санатории. Позже я узнал, что весь основной медицинский персонал состоял из сотрудников Мытищинского детского туберкулёзного санатория. Видно, этот санаторий из Мытищ Московской области был эвакуирован к нам в Мочище. 
   Московские врачи, я предполагаю, вели научные исследования по созданию новых лекарственных  препаратов и проверяли их действие на нас.
    Дождавшись ближайшего выходного дня, мама решила навестить меня. Рано утром она села на «передачу» и приехала в Мочище. На станции ей сказали, что никакого санатория у них нет и что он, может быть, в карьере Мочище. Вот тебе на, оказывается, есть ещё одно Мочище! Пригородный поезд в Новосибирск шёл только через несколько часов и мама решила идти пешком. Знающие люди сказали, что до карьера километров 15, так что часа за три можно дойти. И мама пошла. Февраль месяц, о дорогах можно только догадываться, но мама всё-таки добралась. И снова оказалось, что это не то Мочище. Есть, оказывается, ещё село Мочище, где и находится санаторий. Ещё один пятикилометровый бросок и поздно вечером мама добралась до меня. Конечно, это оказался не приёмный день. Свидания с родителями разрешались только раз в месяц, но мама нашла способ увидеться со мной, поговорить с врачом и перезнакомиться с нянечками. Она увидела, что я в тепле и сытости, что настроение у меня хорошее и на сердце у неё отлегло. Переночевала у какой-то сотрудницы и рано утром отправилась домой.
   После карантина меня определили в первый класс. Вообще-то в школу я должен был пойти в 1942 году ― в школу в то время брали с восьми лет, но из-за болезни в школу я не пошёл. Я боялся, что не смогу догнать своих сверстников, ведь шла уже третья четверть, но опасения оказались напрасны. Читать, писать, считать я 
умел, тут и догонять было не нужно. Единственное, чего я не знал, было чистописание, но и эту науку я быстро освоил. Я с удовольствием выводил в тетрадке в косую линейку буквы и слова, скоро учительница ставила меня в пример и говорила, что у меня будет хороший почерк, когда я вырасту, но увы и ах...
    Из-за малого количества учеников, все дети с первого по четвёртый класс сидели в одной комнате и со всеми занималась одна учительница. Я сидел за столом (парт не было) с третьеклассником Артуром Миллером. Ему трудно давалась арифметика и я на уроке успевал решать свои примеры, довольно простенькие, и его, более сложные.
   В санатории я попал в совершенно иной для меня мир, мир образованных, интеллигентных и культурных людей. Я стал брать книжки в библиотеке и запоем их читать. 
   Читал про перелёт Чкалова, Белякова и Байдукова через Северный полюс в Америку, про экипаж Марины Расковой, который совершил беспосадочный перелёт из Москвы на Дальний Восток. В то время это были неслыханные достижения, сравнимые разве что с полётами в космос Юрия Гагарина и Валентины Терешковой в шестидесятые годы. Зачитывался «Сказками дедушки Римуса» и «Приключениями Травки». В этой последней я не мог взять в толк, почему мальчика зовут Травкой и почему в книге пишется траМвай, а не траНвай, как я привык говорить. Почему пишется калоша, а говорят галоша. Ну, с галошами потом всё утряслось, а слово трамвай пришлось научиться говорить и писать правильно.
   Воспитатели нам читали книжки, конечно же, про Буратино и Щелкунчика. Я был в восторге от рояля, около которого старшие дети репетировали инсценировку по 
книге Аркадия Гайдара «Тимур и его команда». В перерыве я попросил их научить меня играть на рояле. Они снисходительно улыбнулись и кто-то из них показал 
мне, как играть одним пальцем «Чижика-Пыжика». Я это запомнил на всю жизнь и даже сейчас могу исполнить не только «Чижика-Пыжика», но и «Собачий 
вальс» почти двумя руками.
   Зато меня приняли в драмкружок и в хор. Готовился к постановке «Теремок» и мне доверили роль Волка. Премьеру решено было показать летом в родительский день, т.е. в день, когда родителям разрешались свидания со своими чадами. Спектакль ставили на веранде. Одна часть веранды была сценой, другая ― зрительным залом.     Премьера прошла на «Ура!». Мама была довольна моими артистическими способностями. Ближе к зиме был устроен детский концерт для каких-то приезжих тёть. Тёти важно сидели в первом ряду, а я старательно пел:

«Во поле берёзонька стояла, 
Во поле кудрявая стояла...»

   Далее вступал хор и мы слаженно пропели песню до конца. После концерта главная тётя попросила меня подойти к ней, похвалила за исполнение песни и погладила по головке, а могла бы дать и конфетку. Да видно, не было у неё этой конфетки. Зато, мама моя в такое голодное время и на безденежье умудрялась добывать умопомрачительные сладости. Однажды она привезла мне приличное  количество шоколада. Шоколад был большими и толстыми кусками. Я тоже заботился о семье и тайком прятал для Ани печенье, которое нам иногда давали. Тайник был под матрасом и были случаи, когда няни его обнаруживали, делали мне выговор и заставляли съесть. Было обидно, что печенье не достанется сестрёнке. К большой моей радости летом на свидание ко мне мама приезжала с Аней.
   На этом наше культурное воспитание не заканчивалось. Руководство санатория приглашало настоящих артистов и лекторов, раза два или три к нам приезжала  кинопередвижка. В память врезалась песня про Дуню-тонкопряху из-за необычности содержания:

«Пряла наша Дуня
Не тонко, не толсто, 
Потоньше полена, 
Потолще оглобли...»

   Перед концертом, как было заведено, была лекция о положении дел на фронте. Запомнилась одна часто повторяющаяся фраза об открытии второго фронта. Что это такое и с чем его едят, я не понимал. Да и зачем открывать второй фронт, если у нас уже и так есть несколько: Ленинградский, Сталинградский, Воронежский, о которых то и дело говорили по радио. На этой лекции я узнал, что есть американцы, которые нам помогают. Зато американский фильм «Джордж из динки-джаза» был понятен и очень понравился.
   Весной нас приобщили к сельскому хозяйству. Каждая группа детей имела свою грядку или две. Мы сеяли горох, бобы, редиску, салат. Потом поливали и пололи. 
Затем, по мере созревания и с разрешения воспитателя коллективно съедали выращенный урожай. Доставалось по горсточке или по редисочке, но это было необычайно вкусно.
   Летом было особенно интересно, мы обследовали все уголочки санатория, облазили все кусты и лопухи. Иногда нам устраивали прогулки в лес. Мы бродили и открывали новый для себя мир. То найдём муравейник и наблюдаем за муравьями, то обнаружим кустик костяники или брусники и тут же ягода идёт в рот. То наберём ещё зелёной рябины и стреляем из трубочек. В солнечную и тёплую погоду нас водили на Обь купаться. Давали нам на купание минут пятнадцать, и мы с большим наслаждением барахтались в воде. Плавать нас не учили. Воспитатели лишь следили за тем, чтобы мы не утонули да не переохладились. Я решил самостоятельно научиться плавать. Нашёлся и учитель, такой же, как и я мальчуган. Он показал мне, как нужно плавать по-собачьи. Скоро я освоил этот классический стиль. В более прохладные дни мы принимали солнечные ванны. Каждые десять дней нас водили в баню, которая была тут же на территории санатория. Из экономии нам полагалось два тазика горячей воды. Мылись сами, то есть, как попало. Вообще-то все три корпуса санатория (одноэтажные деревянные дома) имели своё автономное обеспечение. Была своя котельная, которая обеспечивала нас паровым отоплением, своя водонапорная башня, точнее ― большой бак на высоких стальных ногах, своя  канализация. Извне поступало только электричество.
   Жизнь была насыщена разными событиями. За десять месяцев своего пребывания в санатории я узнал, наверно, больше, чем за все предыдущие годы. Запала в память молодая виолончелистка. Она часто появлялась у нас в конце коридора неизвестно откуда и так же исчезала, неизвестно куда. Она сидела на стуле, а между ног у неё была большая скрипка, которую она старательно пилила большим смычком, а тягучие грустные звуки наводили тоску.
   В лаборатории я впервые увидел белых мышей и морских свинок, в которых не было ничего поросячьего. Врач-лаборант, скромный и застенчивый человек, позволял наиболее проворным кормить свинок и ухаживать за ними. Однажды я стал свидетелем анатомирования одной из них, отдавшей свою жизнь на благо науки. Врач расположился со своим столиком прямо на веранде и, орудуя кривыми ножницами и пинцетом, извлекал на свет божий внутренности свинки. Я, затаив дыхание, наблюдал за этим.
   Новые для себя открытия я делал и при помощи своей мамы. Как-то при очередном посещении она привезла мне два диска из толстого стекла. Стекло как стекло, круглое, значит можно катать. Однако стекло оказалось необычным. Мама сказала, что это плексиглас, что он не бьется, не ломается, а если его нагреть, то  можно легко изогнуть. Ещё она сказала, что пуля его не пробивают и в кабинах у лётчиков стоят такие же стёкла. Но главный козырь мама приберегла. Мы с ней  ушли подальше от санатория, она вынула кусочек плексигласа, чиркнула спичку и поднесла к стеклу ― стекло загорелось. Это была фантастика.
   Как-то летом к моему другу Артуру Миллеру приехала мама, от которой глаз нельзя было оторвать. В немыслимой шляпе, ярких губах и маникюре, а из открытых босоножек весело выглядывали ярко накрашенные ногти. Это было потрясающее явление. В нашей среде и маникюр-то был большой редкостью, а вот чтобы делать маникюр на ногах (педикюр), это было выше моего понимания.
   1 сентября меня снова определили в первый класс, хотя четвёртую четверть я закончил на одни пятёрки. Видно учителя действовали по инструкции. Мне было всё равно, а мама оспаривать такое решение не стала: было бы здоровье, а выучиться можно всегда.
   В конце сентября я узнал, что наши войска освободили Смоленск. Очень радовался, кувыркался на траве, думал, что может быть и мой папа был там и его 
освободили наши. Мама нам говорила, что последнее письмо от отца было из Вязьмы, а это рядом со Смоленском.
   Дела мои шли на поправку. Почти все мои свищи затянулись, и в конце 1943 года меня выписали из санатория и мама увезла меня домой.
   Замечу, что лечение и само пребывание в санатории было бесплатным.
Владимир ТОПОРКОВ