Последний номер:
9 Сентября 2019 года
16+
Сибирский Характер
информационный портал о сибиряках, которыми мы гордимся
«Сибирь неминуемо чувствуют в себе даже те, кто никогда в ней не бывал и находится вдали от её жизни и её интересов»
Валентин РАСПУТИН

Архив номеров

пнвтсрчтптсбвс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930 
       

Опрос

Что, на Ваш взгляд, является основной чертой истинно сибирского характера?
Результаты

ВОЙНА С ОБРАТНОЙ СТОРОНЫ

    Теперь я уже на целую жизнь старше той девочки, которая впервые вошла в госпитальную палату и увидела войну с обратной стороны — через боль и страдания раненых. 

   Шёл сентябрь 1944 года. Будучи комсоргом, я настояла, чтобы мы, девушки-студентки, прошли кратковременные курсы младших медицинских сестёр и стали шефами в ближайшем к нашему техникуму госпитале. Сказано — сделано. Наше шефство постепенно превратилось в серьёзную работу, за которую нам выдавали дополнительные талоны на питание в общественной столовой. По запаху местоположение столовой можно было определить за несколько кварталов. Активно пахло капустной баландой, сваренной на костном бульоне, брюквенными паренками, картофельными лепёшками на костном жире и «компотами» из сухофруктов с морковью. Такой обед был роскошью для многих из нас, именно ради него некоторые девочки шли в госпиталь. Но работа там была так тяжела, что сочетать её с учёбой было не всем по силам.
   В свои 15 лет я, естественно, не была военнообязанной и не интересовалась тем, как документально было оформлено моё участие в войне. Это был для всех нас обыкновенный гражданский долг. Мы с гордостью и большой ответственностью, наравне со взрослыми, работали в санпропускнике, прачечной, палатах: мыли полы, носили судна, меняли бельё, возили «тяжёлых» на перевязки. 
   Несколько раз участвовали в приёме раненых прямо из эшелона. Поезда с ними приходили обычно ночью. Ставили их на запасном пути. Работа шла споро: раненых распределяли в зависимости от ранения ещё в поезде, передавали уже вместе с документами по спискам, разносили, развозили по госпиталям. Мы, младшие санитарки, работали в приёмном покое, где раненых стригли, мыли, переодевали в госпитальное бельё, их личные вещи сдавали на склад, предварительно сделав опись, носильные вещи отправляли в санобработку. После врачебного осмотра, необходимой перевязки раненых размещали по палатам. 
   Самой физически тяжёлой была работа в прачечной, где стоял терпкий запах грязного, окровавленного солдатского белья, соды и хлорки. Трудно приходилось и когда останавливался лифт. Тогда мы хватались вчетвером за носилки и тащили раненого на соответствующий этаж. Это было серьёзное испытание: тяжелораненые, потеряв от боли контроль над собой, нещадно матерились, мы мучились от сострадания и стыда, но несли...
   Военный госпиталь. Это особый, очень сложный мир. Там в тугой узел сплетается мощная гамма чувств, включающая одновременно все пережитые потрясения прошлого, боль настоящего и зыбкую неопределённость будущего. Входя туда, сразу окунаешься в совершенно особую атмосферу: это очень сложное, не имеющее границ состояние ежеминутной тревоги и готовности к действию медперсонала, профессионально озабоченного проблемами здоровья пациентов. И ещё — внутренней, закрытой, сжатой в пружину, обращённой в себя, подчас очень эгоистичной жизни раненых бойцов.
   В госпитале работали прекрасные хирурги, терапевты, специалисты. Очень выносливый физически и морально средний персонал — опытные сёстры, знающие о больных подчас больше, чем врачи. И «дворовые лошадки» — младший персонал: санитары, повара, прачки, истопники, уборщицы, дворники, работники похоронных бригад, грузчики.
   Между младшим и средним персоналом были мы — девчонки, комсомольцы-шефы, добровольцы. Польза от нас, конечно, была. Особенно после того, как мы адаптировались к госпитальной обстановке, окончили курсы «скороспелых медсестричек» и стали работать в сменах санитарками.
   В госпитале царил строгий ритм: подъём, анализы, измерение температуры, гимнастика, лечебные процедуры, завтрак, перевязки, обход врачей, операционные подготовки, обед, ужин, политбеседы, уборка помещений и палат — всё это в порядке вещей. И мы в этот порядок быстро включились.
   Но наше присутствие и участие в напряжённой жизни госпиталя больше, пожалуй, заключалось в другом. Прибегая из техникума, из домов, с улицы, мы приносили с собой сиюминутную, молодую, настоящую жизнь — несмотря на все трудности, радостную жизнь с её маленькими заботами, огорчениями, влюблённостями...
   Белые халатики и косыночки, как хрупкая капсула, защищали нас, создавали необходимую дистанцию в отношениях между нами и ранеными, то необходимое равновесие, когда мы были «дочками», «сестричками» для всех. Сознание своей полезности придавало уверенность и защищало от «нечаянных» попыток обнять, преградить дорогу, от заигрываний молодых солдат. 
   После испытательного срока нас переводили санитарками в палаты. Начальник госпиталя очень берёг нас и перевод проводил лично, совмещая с обходом раненых. Он был строг, резок, категоричен. Уже уходя из палаты, останавливался, оборачивался и говорил:
- Солдаты, вот эта девчонка (он называл имя, фамилию) — мой ординарец. Она будет помогать вам поправляться. А вам приказываю! — гремел он, — Беречь её, как боевое оружие, как сестру родную, как дочь. Слышали приказ?
- Так точно, товарищ военврач! Беречь, как боевое оружие! — отвечали раненые.
   И он уходил. А мы оставались, каждая в своей палате.
   Моё неопытное сердце всегда переполнялось состраданием к этим, недавно таким уверенным, сильным, здоровым молодым и не очень молодым людям, нашим воинам-защитникам, которые сейчас страдают, мучаются от боли, стонут и даже плачут по ночам. Война прервала естественный ход вещей: эти молодые парни, не успев восхититься дарами жизни, не долюбив, были брошены в страшное, нечеловеческое месиво, в пекло — и научились убивать... Оставшись изуродованными, не знали, что делать, как жить дальше. Война, на которой они чувствовали себя «в своей тарелке», для них закончилась, а другой жизни, которой они не знают, ещё нет. И что там будет дальше?..
   Тридцати-сорокалетние солдаты-«старики», до войны успевшие пожить солидной семейной жизнью, нарожать ребятишек, знавшие в большей своей части тяжёлый крестьянский труд, они и на фронте отпахали своё, приняв войну как очень тяжкую, грязную, но необходимую работу. Теперь, отдав «старухе с косой» руку, ногу, здоровье как дань за жизнь, тоже маялись от тоски, боясь, что такого, какой он сейчас, «кормильца» уставшая жена и малые ребятишки примут как нахлебника — помощник из него будет хреновый...
   Днём все были включены в бодрый госпитальный ритм, хорохорились, бодрились. Но ночью, после вечернего обхода, отбоя и последней цигарки, в палату бесшумно входила другая жизнь — с бредовыми снами, кошмарами, взрывами, от которых просыпались в ужасе, в холодном поту, со стонами и матами. Именно поэтому «старики», как дети, перед сном просили:
- Ну, пожалуйста, милая, посиди с нами! Расскажи что-нибудь или почитай.
Смешно вспоминать, как в десятый, двадцатый раз я в темноте госпитальной палаты, среди восемнадцати лежащих, замеревших в своих болях мужчин, присев на тумбочку, негромко наизусть читала им «Арина — мать солдатская», «Мужичок-с-ноготок» или «Крестьянские дети». Если спотыкалась, забыв слово, кто-нибудь из них тут же подсказывал.
   Большой радостью для всех были концерты — настоящие праздники. Мы вытаскивали в актовый зал все скамейки, табуретки, стулья. Приводили ходячих, привозили на каталках лежачих. Втискивались к своим, родненьким. Сидя в невероятно сложных позах, мы и здесь работали — скатывали на коленях в рулончики нескончаемые полоски бинтов, крутили ватные тампоны или рвали из старых простыней операционные салфетки, которые потом дезинфицировались в автоклавах...
   А концерты были замечательные. То приезжали знаменитости — артисты из театра оперы и балета или оперетты, то известные куплетисты, то передвижной кукольный театр, а то и просто школьники или девчата из нашего техникума. Успех и благодарные аплодисменты были обеспечены всем без исключения.
   Концерты заканчивались, и мы снова возвращали раненых в палаты. А в палатах пахло тревогой, усталостью, плохо сдерживаемой болью. И если скажут, что такого запаха нет, не верьте. Он есть. Совсем особенный. Это кисловатый запах потного тела, натруженных ног, запах кожи, пропитанной порохом, жжёным металлом, махрой, запах крови, гнойных ран. И надо всем этим — изящно-легкомысленный запах «Шипра», наимоднейшего мужского одеколона военных лет, которым госпитальные цирюльники щедро орошали стриженые головы и выбритые щёки своих клиентов.
   Очень жалею, что не вела дневниковых записей. Сколько судеб прошло через мою жизнь! Какие откровения доверяли мне раненые солдаты — особенно те, которые не надеялись «выкарабкаться»... Ночные исповеди были разными, иногда долгими, а порой совсем короткими. Бывало, нестерпимо хотелось спать, а он говорил и говорил... Достаточно было только сидеть рядом на табуреточке, положив голову на край койки, и изредка на вопрос: «А ты не спишь?», встрепенувшись, отвечать: «Нет, не сплю...».
   Это не было обманом. Это было участием. Солдат исповедовался себе, своим собратьям по войне. Становилось легче. Он выздоравливал. Оживал.
   Я не была исключением. Все сестрички так делали. Слушали...

Нинель МАЛИНОВСКАЯ