Последний номер:
20 Марта 2020 года
16+
Сибирский Характер
информационный портал о сибиряках, которыми мы гордимся
«Сибирь неминуемо чувствуют в себе даже те, кто никогда в ней не бывал и находится вдали от её жизни и её интересов»
Валентин РАСПУТИН

Архив номеров

пнвтсрчтптсбвс
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 
       

Опрос

Что, на Ваш взгляд, является основной чертой истинно сибирского характера?
Результаты

ЗНАК БЕСКОНЕЧНОСТИ

Вивиан Итин в 1910 г.

 «Пришла Февральская революция. Война продолжалась. Мой любимый товарищ Лариса Рейснер, — вспоминал Вивиан Итин, — отнесла Максиму Горькому «Открытие Риэля». Скоро она сообщила неожиданную весть: рассказ принят, но Горькому хочется видеть автора.

  Алексей Максимович принял меня в редакции. Он стоял за конторкой... Волосы его были коротко острижены. Мне показалось, что Горький всегда был таким, а в журналах изображают его длинноволосым для театральности. Он раскрыл мою рукопись и, посмотрев, сказал:

— А вы не находите, что здесь надо ещё поработать?

— Времени для работы у меня не было.

— Вас не тянет написать социальный роман? — спросил Алексей Максимович на прощанье. Я ответил, что «очень тянет», и мы расстались.

  «Летопись» закрылась прежде, чем для моего рассказа нашлось место.

  Я зашёл за рукописью. Алексей Максимович вернулся не скоро. Он подошёл ко мне близко, как все близорукие люди. Плечи казались приподнятыми. Я посмотрел на него, приподняв голову.

— Не могу найти, — сказал он, чуть разводя руками.

  У Троицкого моста, у гранитной набережной пищал беспризорный кот. Лари подобрала беспризорника и засунула его мне за пазуху. Я принёс его домой вместо «Открытия Риэля»…»

— Лари, как ласково называл Ларису Рейснер — очаровательную дочь профессора юридического факультета Петроградского университета влюблённый в неё студент, была не просто знакомой, не просто другом, а его невестой, — рассказывала нам Наталья Вивиановна Шереметинская. — Они были помолвлены. И только революция да Гражданская война разбросала их в разные стороны.

  Рейснер воевала на фронтах в Центральной России, на Волге, а отец мой оказался на Дальнем Востоке, в Приморье, где изгоняли японцев. Лариса обладала магнетическим притяжением и для многих была чем-то вроде символа революции. Когда я думаю о ней, то вспоминаю картину Эжена Делакруа «Свобода, ведущая народ». Умная, красивая, убедительная и решительная, она стала не только прообразом комиссара в «Оптимистической трагедии» Всеволода Вишневского, но и его женой.

  У нас дома долго хранилась её фотография. Ведь для отца с его романтической натурой, я думаю, образ этой замечательной девушки всегда был источником вдохновения. А портрет напоминал о его первой большой любви. И не случайно свою поэму «Солнце сердца» он посвятил Ларисе Рейснер.

   Поскольку папа был юристом и членом партии, а образованных людей не хватало, то его из Приморья направили на работу в Сибирь. В городе Красноярске назначили «вридзавгуботюстом», то есть временно исполняющим должность заведующего губернским отделом юстиции.

  «Это был первый оседлый год, считая с октября 1917-го, — потом вспоминал он. — Я подписывал смертные приговоры в коллегии губчека и выручал спешно приговорённых к смерти, председательствовал в «реквизионной комиссии» и вводил революционную законность, раздавая церковное вино — губздраву, колокола — губсовнархозу, и руководил комиссией по охране памятников искусства и старины, работавшей в связи с отделением церкви от государства. В «Красноярском рабочем» редактировал «Бюллетень распоряжений». В Красноярске были поэты. И я стал редактировать еженедельный литературный уголок, называвшийся «Цветы в тайге». Кажется, там было напечатано первое моё стихотворение».

— А потом отца, — продолжала свой рассказ Наталья Вивиановна, — перевели на работу в Канск, где он жил недолго, но память о нём там хранят до сих пор. Как раз в Канске в 1922 году он издал свою первую книгу «Страна Гонгури».   

  Литературоведы говорят, что это был первый советский фантастический роман. Во всяком случае, он появился раньше, чем «Аэлита» Алексея Толстого. Но не в этом дело. Мне кажется, что эту повесть никак нельзя сравнивать с фантасто-реалистическим произведением знаменитого советского писателя. По духу, по восприятию романтики «Страна Гонгури» стоит значительно ближе к героям Александра Грина.

  В типографии Канска бумага попалась отвратительная, но книгу довольно быстро раскупили крестьяне. Не потому, что они оказались большими любителями фантастики. Просто, как смеялся отец, цена книги была невысокой, а страницы её для самокруток вполне годились. Так что эта повесть очень скоро стала библиографической редкостью.

   Когда Новониколаевск объявили центром всего Западно-Сибирского края, то здесь стали формироваться не только советские и партийные органы. Город становился ещё и центром культурной жизни Сибири. И когда речь зашла об издании первого советского толстого художественного журнала, отец сразу же переехал сюда, познакомившись с Лидией Сейфуллиной, её мужем Валерием Правдухиным, с писателем Владимиром Зазубриным. Был среди них и Михаил Медведев, которого я помню. Он тоже начинал тогда работать в «Сибирских огнях».

  Новониколаевск в те времена привлекал внимание своим экономическим и интеллектуальным ростом. И я знаю, что отец принимал активное участие в выборе для него нового названия. Тогда в газете «Советская Сибирь» такую кампанию проводили. И говорят, что именно Вивиан Итин первым предложил переименовать Новониколаевск в Новосибирск.

   Жили мы на проспекте Сталина, в доме рядом с «Красным факелом». На втором этаже у нас была сначала всего одна комната, потому что отец никогда для себя ничего не просил. Но поскольку личность известная, как теперь говорят, публичная, то однажды к нам пришёл какой-то управдом и, увидев, что известный в городе человек живёт в таких стеснённых условиях, распорядился или добился, чтобы нам выделили трёхкомнатную квартиру. И у отца, наконец, появился кабинет. Однако эти квадратные метры позже сыграли с нами злую шутку.

Дом наш всегда был открыт и для молодых поэтов, и для молодых прозаиков. К приходу литераторов накрывался в гостиной чайный стол. Отец в кабинете беседовал с кем-нибудь из писателей или художников, а остальные в это время общались между собой.

  Я хорошо помню Леонида Мартынова, который часто приходил к нам. У моей бабушки был такой специальный альбом, и он в нём собственноручно написал стихотворение «Нежность».

  Однажды, когда я капризничала за столом, Леонид Николаевич моментально выдал смешную импровизацию про Наташу и кашу, которую девочка не хотела есть. Взрослые дружно посмеялись, а я удивилась и обиделась...

   В годы начавшихся репрессий отца не трогали до тех пор, пока был жив Горький. Очевидно, органам госбезопасности было известно об их переписке по поводу различных литературных дел. У меня есть одна очень интересная фотография из журнала «Огонёк», сделанная в 1934 году на I Всесоюзном съезде советских писателей, делегатом которого был мой отец, избранный за несколько месяцев до этого председателем правления Западно-Сибирского объединения литераторов. На этом снимке Горький сидит в первом ряду, а отец стоит за ним среди других приверженцев социалистического реализма. Но была ещё и другая фотография, сделанная в то же самое время, потому что память моя хранит впечатление о ней. Там Горький, видно, не дождавшись, пока фотограф наведёт фокус и откроет крышку объектива фотоаппарата, повернулся к отцу и, улыбаясь, о чём-то увлечённо рассказывал ему.

  А поговорить им было о чём. Ведь после того, как в Москву из Новосибирска уехали основоположники здешнего литературного дела, оно пришло в упадок. И отец, взяв на себя колоссальный труд, сумел возродить «Сибирские огни», где сам выступал как поэт, прозаик, критик, публицист и редактор. А Горький очень одобрительно относился к этому первому в Советской России художественно-публицистическому журналу, возникшему не в Москве, не в Петрограде, а в сибирской глубинке. Ещё в 1933 году он писал отцу из Сорренто: «Очень рад узнать, что «Сибирские огни» снова разгораются, искренне желаю им разгореться ярко. Уверен, что это так и будет. Если Вам удастся организовать бригаду энергичных огнелюбов, да вместе с ними привлечь работать побольше молодёжи и пригреть её внимательным, дружеским к ней отношением, дело пойдёт отлично. Смысл дела — воспитание областной культурной интеллигенции. Очень хорошо помню Ваши верные и очень меткие слова о «парижской культуре», — они ко многому обязывают Вас, и я твёрдо верю, что с обязанностью этой Вы справитесь, ибо, когда хорошо понимаешь, так и работаешь не плохо...»

   Отец практически не сидел на месте. Он путешествовал: летал на самолётах, ходил пешком, плавал на пароходах по северным морям. Я просто диву даюсь, когда читаю «Сибирские огни» тех лет. Как один человек мог всё это сделать?

   В двадцать шестом году «Сибогни» опубликовали его повесть «Каан-Кэрэдэ», которая была написана по впечатлениям от агитполёта по Сибири и Горному Алтаю на дюралюминиевом «юнкерсе», купленном Сибавиахимом в Германии. В том же году он совершил путешествие по Енисею, участвовал в гидрографической экспедиции в Карском море, где познакомился с юной художницей Ольгой Шереметинской, в которую влюбился безоглядно. Через год она стала его женой.

Летом двадцать девятого года из Новосибирска водным путём отец доплыл до Ленинграда, чего до этого никому не удавалось. А потом были экспедиции на Дальний Восток, по морям, омывающим острова Курильской гряды, на Камчатку и Чукотку. И вся эта суровая жизнь северных широт, романтика труда моряков, учёных и лётчиков нашла отражение в его новых очерках и в повести «Белый кит».

   «Накопилось много замыслов, много материала, — писал отец Горькому в тридцать первом году. — Если бы Вы знали, Алексей Максимович, как иногда хочется получить возможность спокойно поработать хоть полгода!».

Вивиан Итин. 1938 г.

   Во время ареста отца в 1938 году все письма Горького были у нас изъяты. И не только письма. Все рукописи тоже пропали. А среди них было несколько новых художественных произведений, наброски к очеркам о Севере, о Сибири, об Алтае. Его манила та энергия созидания, что была присуща в те годы стране. Он всегда находился в центре событий, о которых с большим знанием дела рассказывал своим читателям. Не случайно известный исследователь Арктики, участник и руководитель многочисленных северных экспедиций, автор трактатов по океанологии и ледовитости северных морей Владимир Юльевич Визе написал: «Прочитал «Морские пути советской Арктики» с большим интересом. Считаю, что Ваша книга, помимо её литературных достоинств, заслуживает несомненного внимания и в научном отношении».

  Отто Юльевич Шмидт, хорошо знавший отца, звал его в Москву. Тот дал согласие на переезд, но Эйхе, бывший тогда первым секретарём Сибкрайкома партии, не отпустил, сказав: «Сиди и работай здесь». Правда, когда Итина в Новосибирске объявили английским шпионом и арестовали, Эйхе уже был в столице. Но вряд ли секретарь ЦК ВКП(б), подписавший тысячи смертных приговоров сибирякам, оградил бы писателя от преследований. Тем более, что и сам он вскоре подвергся суду и расстрелу.

   Ещё за год до ареста отца стали пробовать на прочность. Исключили из партии. Обвиняли в том, что он якобы создал тайную организацию, а доказательством служило то, что у нас дома собирались молодые поэты, художники и прозаики, обсуждавшие свои работы, и отец часто с кем-нибудь из них уединялся в своём кабинете. В вину ему ставили даже отличное знание английского языка. А он действительно мог наизусть читать отрывки из Шекспира, Байрона и тут же переводить их на русский язык.

   Бабушка моя преподавала музыку, и у нас в доме стояло старинное пианино. Литераторы и художники пили чай, разговаривали на любые темы. Слушали музыку или танцевали с дамами фокстрот и танго, хотя негласно они находились тогда под запретом, считались не соответствующими духу строительства новой социалистической жизни.

   Донос составил человек, часто бывавший у нас в доме. Он написал, что у редактора журнала «Сибирские огни» Вивиана Азаревича Итина на квартире под видом литературной работы собирается шпионское подполье, где ведутся вражеские разговоры с целью свержения Советской власти. Такая вот несусветица.

   Были ли у него враги? Я думаю, были. Чего, например, стоила его нешуточная борьба с группой «Настоящее», позиция которой, как считал отец, была враждебной интересам советской жизни и литературе. В 1929 году решением ЦК ВКП(б) эту группу распустили, а её руководителя отстранили от редактирования газеты «Советская Сибирь» и журнала под названием «Настоящее».

   После того как отца арестовали, из квартиры нас немедленно выселили, но хорошо, что не совсем на улицу. На Фрунзе возле Фёдоровских бань предоставили маленький домик, где была одна комнатка и малюсенькая кухня. Но спасибо и за то, что осталась хоть крыша над головой...

  Мама ходила в НКВД на Коммунистическую улицу, защищала отца, винила себя в том, что приглашала в гости писателей, музыкантов и художников. Ей, молодой, хотелось и поболтать, и потанцевать. Но разве это возбраняется? Тем более, что никаких предосудительных разговоров в их среде никогда не велось. Но эти походы к следователям никак не повлияли на судьбу отца. Хорошо, что её не тронули, и она могла вместе с другими новосибирскими художниками расписывать плафон зрительного зала театра оперы и балета, готовить свои картины на республиканскую выставку, организованную в Москве кооперативным товариществом «Всекохудожник»...

— В школе, где я училась, — рассказывала Наталья Вивиановна, — меня особо не донимали обличительными речами, но трагические события 1938 года уже тогда пошатнули моё доверие к труженикам пера. Я полюбила точные науки и стала учителем математики. В Томский университет из-за отца документы у меня не приняли. Да и из Новосибирского педагогического, когда училась уже на четвёртом курсе, тоже чуть не выгнали, устроив в 1952 году судилище. Правда, тогда уже нашлись честные люди. Защитили.

  Конечно, время сглаживает боль, но у нас с мамой долго была обида на писателей, которых пестовал и поддерживал отец. Они от нас отвернулись. Многие, встречаясь на улице, сразу же переходили на другую сторону. Наверное, боялись попасть под каток репрессий, а может быть, и стыдились, что не встали на защиту невинного человека, которого кто-то из них оклеветал.

  Хотя и среди писателей были искренние люди, которые в дни хрущёвской «оттепели» попытались воскресить имя Вивиана Итина. Очень хорошо об отце всегда отзывались Кондратий Никифорович Урманов и Александр Иванович Смердов. А замечательный поэт и философ Леонид Николаевич Мартынов называл стихотворные строки отца прекрасными, а его самого большим художником слова, взлетевшим в небо и рухнувшим на землю. В доказательство он приводил стихотворение «Знак бесконечности», которое когда-то ему читал мой отец:

Над ровным полем лётчик, новый сын Дедала,

Чертил волшебные восьмёрки в облаках.

И вдруг упал... Затих мотор, лишь кровь стучала,

Живым огнём вздувая жилы на висках.

А в поле мёртвом, молчаливом, как провал,

Осталась сломанных частей немая горка.

И почему-то в памяти моей вставал

Знак бесконечности — упавшая восьмёрка.

 

Вот он и сам был таким. Разбежался, взлетел, упал и ушёл в бесконечность...

 Вячеслав ТЯБОТИН