Последний номер:
6 Мая 2019 года
16+
Сибирский Характер
информационный портал о сибиряках, которыми мы гордимся
«Сибирь неминуемо чувствуют в себе даже те, кто никогда в ней не бывал и находится вдали от её жизни и её интересов»
Валентин РАСПУТИН

Архив номеров

пнвтсрчтптсбвс
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930   
       

Опрос

Что, на Ваш взгляд, является основной чертой истинно сибирского характера?
Результаты

ЖИЗНЬ И ПЕСНИ НИКОЛАЯ КУДРИНА

  

  «Сухона» уходила утром, когда осеннее солнце, поднявшись из океана, смотрелось в надраенные до блеска рынды стоявших у причала кораблей. Его лучи с разбега ударялись в стёкла наглухо задраенных иллюминаторов, разбивались на тысячи искрящихся осколков и падали за борт, отражаясь в подрагивающей от утренней прохлады воде.

   Владивосток просыпался. Он не был похож на другие населённые пункты, что довелось видеть юнге Коле Кудрину, поскольку с рождения этот город был не сухопутным, а портовым. И вся его жизнь, и даже привычки были морскими. Казалось бы, ему давно надо привыкнуть к ритму гудков, звону цепей, шуму якорных машин и движению винтов, пенящих воды залива Петра Великого. Но он не привык. Потому что нельзя привыкнуть к слезам. Будь это слёзы радости встреч или горечи расставаний.

  Вот и в это осеннее утро 1943 года, когда на «Сухоне», небольшом по океанским меркам судне американского производства, плававшем под советским флагом, спускали трап, Николай стоял на берегу и смотрел на уходящий пароход полными слёз глазами. Ребята, его друзья, такие же, как и он, юнги, что-то кричали ему на прощанье, желая подбодрить. Но что тут скажешь, если в главном не можешь помочь? Они уходили в свой первый зарубежный рейс, а он, Коля Кудрин, оставался на берегу. Виной всему была нелепая ошибка писаря, переставившего буквы в его фамилии, и в результате вместо Кудрин получилось Курдин...

  Николаю было жалко расставаться с хлопцами, с которыми он столько раз обивал пороги новосибирских военкоматов с просьбами отправить на фронт. Ребят всякий раз выпроваживали, но они появлялись снова и снова. Наконец их записали в какую-то книгу, и когда была объявлена комсомольская мобилизация, зачислили юнгами на Тихоокеанский флот.

   Во Владивостоке новосибирцев распределили по судам. Двенадцать человек, в том числе и шестнадцатилетнего Николая Кудрина, приписали на «Сухону». Это был одноразовый пароход, предназначенный для перехода из Америки в Россию. Для быстроты дела швы корпусов американцы делали сварными. В шторм на высокой волне такие суда не выдерживали нагрузки и ломались пополам, как скорлупки ореха под сапогом. Но у советской страны, напрягавшей все силы в битве с фашизмом, не было иного выхода, как использовать такие суда многократно, уповая на Бога да на мужество своих моряков...

   На «Сухоне» новосибирских ребят встретили радушно. Им отвели кубрик на корме, где разместились сразу все двенадцать человек. Они были довольны и встречей, и питанием, и жили предвкушением дальнего похода в Канаду.

Кудрина на судне полюбили особо, выяснив, что он прекрасный баянист. Тут же притащили инструмент, и уже редкий день в кают-компании не раздавались звуки баяна, под которые матросы пели песни о море, о родине, о далёких матерях и невестах.

  За несколько дней до ухода в рейс на борт пожаловали пограничники — «власти», как называли их моряки. Стали проверять документы, и вот тут-то и обнаружилась нелепая ошибка в фамилии Николая. Команда ходила к капитану просить за гармониста. Очень уж полюбился морякам этот скромный и музыкальный парень. Капитан обращался по «инстанциям», но последовала команда: «Списать до особого распоряжения!» И вот теперь ребята уходили в рейс, а он оставался на берегу. Ни одного знакомого в огромном Владивостоке у него не было. Он чувствовал себя самым разнесчастным человеком, а юнги, жалея его, махали руками и кричали на прощанье: «До встречи, Коля! До встречи!»

  Встреча их не состоялась. Когда «Сухона» шла обратным рейсом с грузом канадской пшеницы, она была торпедирована немецкой подводной лодкой. Весь экипаж погиб...

   Но об этом стало известно значительно позже, а тогда он сильно переживал своё одиночество. Через неделю ошибку писаря исправили, и юнгу Кудрина определили на флагманское судно Тихоокеанского торгового флота под названием «КИМ». Эта аббревиатура, хорошо известная комсомольцам тридцатых и сороковых годов, означала  Коммунистический Интернационал Молодёжи. Пароход имел солидную биографию плаванья по морям и океанам, а Коля Кудрин в свой первый рейс пошёл в американский город Портленд.   

  Советские моряки доставляли в США и Канаду золото и пушнину. Обратно везли хлеб, станки, машины, а однажды — даже целый паровоз. Для этого на палубе установили рельсы, на которые поставили паровую машину, закрепив её металлическими балками и огромными болтами, чтобы волной не смыло с палубы во время шторма и не перевернуло корабль.

  А шторма бушевали часто. Однажды их сухогруз почти целую неделю, по сути, стоял на месте, хотя машина работала на пределе возможного. Редко кто даже из бывалых моряков выдерживал такую волну, но Бог Николая миловал. «Морской болезнью» он не страдал. Это ценилось экипажем, но ещё больше юнгу любили за надёжность в работе, за скромность и, конечно, за баян.

  Он и американцам нравился за то, что на лету схватывал любые мелодии и лихо подыгрывал докерам, когда те в минуты отдыха пели свои песни. Но с большим интересом американцы слушали, как поют русские моряки.

   Николая частенько приглашали в гости. Раза два даже предлагали остаться в Штатах, но он считал это предательством, хотя слышал, что порою такое с советскими моряками случалось.

   Коля часто вспоминал мать, отца и родную деревню, где прошло его детство. Мальчишкой он любил дни сенокоса. Особенно то предвечернее время, когда солнце уже клонилось к закату и следовало возвращаться домой. Лёжа на свежесмётанном сене, он наблюдал, как, поблёскивая косами, собираются к подводам мужики, как женщины с трудом расправляют натруженные спины. На фоне полотняных кофт и белых косынок их руки казались чёрными от загара. Пот струился по лицам. Все утомились за день. Но стоило только одной из женщин, забравшись на подводу, завести песню, как остальные тут же подхватывали её, и она летела над полем, как птица, расправляя крылья. И тут же светлели лица людей. Даже мужики, поддавшись искушению песней, вторили женщинам, старательно выводя знакомые слова.

  Такие минуты рождали в душе неистребимую тягу к музыке, что прорвалась однажды слезами и мольбой купить гармошку, которую шестилетний Коля увидел в руках у одного весёлого человека. Шестьдесят лет спустя об этом эпизоде, определившем весь его жизненный путь, Николай Михайлович рассказывал так:

— Я как сейчас помню: пошли с маманей и папаней на ярмарку деревенскую (это село Вассино в Тогучинском районе), а она такая цветная, красочная. Дело было летом. Гармонистов много. Какие-то качели там были, клоуны выступали. И я увидел дядечку, игравшего на гармошке. В отличие от других, как-то всё это у него ладно и складно получалось. И всё! Вот «купите» да «купите»! Денег у родителей не было. А я ревел во всё горло, размазывая слёзы: «Ку-у-пи-и-те-е!» Очень хотелось гармошку... Отец с матерью пошептались-пошептались, а потом с этим дядечкой сговорились обменять гармошку на два пуда ржаной муки. С этого всё и пошло.

   Но, судя по всему, любовь к музыке родилась у Николая значительно раньше. Ведь у отца с матерью были хорошие голоса. И в долгие зимние вечера, садясь за работу, они частенько пели и про любовь Ваньки-ключника к молодой княгине, и про умирающего в степи ямщика, которого жалко было до слёз, и про тонкую рябину, что одиноко гнулась под ветром до самой земли...

   Быстро научившись играть на гармошке, Коля Кудрин в свои семь лет стал в деревне лучшим гармонистом. Во всяком случае, парни и девки на свои вечёрки любили приглашать его. Ну а про свадьбы и говорить нечего. Мальцу ведь водки не нальёшь, а потому не захмелеет и сможет играть до тех пор, пока не устанет. В качестве гонорара (и чтобы мать не ворчала) парни и девушки за Николая и воды натаскают, и в огороде управятся, и дров напилят да наколют — лишь бы он играл.

   За гармошкой последовала трёхрядка, а потом и баян.

   За несколько лет до войны, когда Кудрины переехали в Новосибирск, Николай отыскал областную школу народного творчества и попросил записать его туда. Там он стал познавать нотную грамоту, потому что до этого всё подбирал исключительно на слух.

   Теперь, на пароходе, ему это пригодилось удивительным образом. Ведь музыка помогала экипажу не терять ощущения родины — такой далёкой у чужих берегов и такой близкой в душе...

   Шёл четвёртый год войны, которая велась не только на суше, но и на море. Особо опасным для судоходства на Дальнем Востоке был пролив Лаперуза. Здесь вражеские подлодки топили наши безоружные корабли особенно часто. Там погиб и «Трансбалт» — громадное судно отечественной постройки, где находилась Школа юнг Тихоокеанского флота.

   Однажды, когда теплоход «КИМ» шёл через пролив, вахтенный заметил поднимавшийся над водой перископ. Об этом немедленно доложили капитану Рудных, и он принял неожиданное для всех решение. Резко сменив курс, сухогруз пошёл на таран субмарины. Всё обошлось и на этот раз. Судьба будто специально хранила Кудрина, приберегая его для музыки и песен...

   В 1948 году начальство собиралось направить юношу учиться на штурмана дальнего плавания, но по просьбе отца, у которого вновь открылись фронтовые раны, полученные в боях подо Ржевом, Николай был вынужден списаться на берег.

— Я приехал на родину, в Новосибирск. Встретили меня хорошо, радостно. Дня три пробыл с маманей, папаней и пошёл прогуляться по городу. У фабрики имени ЦК Союза швейников увидел на заборе афишу: «Сибирский хор». Мне ж надо было как-то определяться в жизни, и потому, преодолев сомнение, пришёл в коллектив. Николай Петрович Корольков, выслушав просьбу, спросил:

— А что ты умеешь делать?

— Баян могу держать, — ответил я.

— Как-как? Баян держать?.. — И мы оба захохотали.

   Через несколько лет, работая в Сибирском хоре, Кудрин втайне ото всех стал писать свои первые песни.

— Никто меня не подталкивал, не заставлял, а вот было во мне какое-то желание. Откуда такое — не знаю. Но писал. И когда в 53-м или в 54-м в Новосибирске объявили областной конкурс на лучшую песню, я послал туда свою работу «Лучше молодца в деревне не найдёшь», написанную на слова Вадима Реутова, конферансье нашей филармонии, куда я уже перешёл. Эта песня заняла на конкурсе третье место, а первую и вторую премии в тот год вообще никому не присудили.

  Тут уж пришлось раскрыться и разучить свою песню с солисткой нашей концертной бригады. Я аккомпанировал на баяне, а она пела. И где бы мы ни выступали, в городе или на селе, повсюду нас принимали очень хорошо.

   За первой песней последовали другие, где всё яснее и лиричнее звучала тема любви. Он шёл за ней, как подсолнух за солнышком, перенося философию жизни в мелодии, к которым подбирал только те стихи, что соответствовали звучанию его души, его натуры, где в гармонии уживались и юмор, и шутка, и страдания.

  — Потом, года через два, снова был конкурс. Я послал туда песню «Стучат колёса» — темповая такая была, оригинальная. За эту песню мне присудили первую премию и про это написали в «Советской Сибири», пригласили на радио. А в филармонии у нас был тогда великолепный дуэт мужской — Сорокин и Озеров. Они эту песню на всех концертах на «ура» пели. Это уже вдохновило меня, сделало более уверенным!

   Но, пожалуй, самым знаменательным событием начала музыкального творчества Николая Кудрина стала его встреча с молодой, но уже знаменитой Людмилой Зыкиной, которая приехала на гастроли в Новосибирск в середине пятидесятых годов. Набравшись храбрости, он пришёл к ней в гостиницу и попросил послушать свою новую песню.

   Людмила Георгиевна послушала. Тут же попросила ещё раз исполнить, стала подпевать, а потом сказала, что обязательно возьмёт эту песню в свой репертуар. И уже дня через два на концерте, куда специально пригласила композитора, спела его «Перепёлку». А когда отгремели овации, вызвала автора на сцену, представила его публике и принародно расцеловала.

  Это и стало началом его звёздного пути. Песня сразу же зазвучала на Всесоюзном радио, на телевидении, а потом, как говорится, ушла в народ.

   В начале девяностых годов художественный руководитель Сибирского русского народного хора Вячеслав Викторович Мочалов рассказал нам небольшую историю, связанную с этой песней.

 — Сидели мы как-то в ресторане с одним новосибирским композитором, который всё пытал меня, почему его произведений нет в репертуаре Сибирского хора. Народу в обеденный час было мало, лишь в противоположном углу зала, видимо, сослуживцы скромно отмечали какой-то юбилей. И вдруг они запели. А когда песня отзвучала, я спросил своего собеседника:

— Как ты думаешь, Вадим, чья это песня?

— Похоже, народная.

— Нет, дорогой мой, эта песня Николая Кудрина и называется она «Перепёлка». Вот когда твои песни люди станут петь с такой же душевной теплотой, вот тогда считай, что и ты стал настоящим композитором.

   Работая в филармонии, Николай Михайлович вместе с концертной бригадой побывал во всех районах нашей области. А к этому надо добавить сотни встреч на предприятиях и в организациях города, где автора таких замечательных песен, как «Черёмуха», «Бабье лето», «Жду его», «Песня о русской песне», «Хлеб всему голова», «Деревенька», «Седые мужчины», «Одинокая песня», «Новосибирский вальс» и многие другие, хорошо знали и любили. Он всегда был лёгок на подъём, но своей популярности, которая, конечно, как и каждого творческого человека, его грела, он стеснялся. И как-то робел перед ней, словно присматривался со стороны: а ему ли на самом деле предназначены эти добрые слова, восторг и аплодисменты слушателей?

  Примерно за полгода до своей кончины он рассказывал нам, что видел по телевизору концерт.

— И вот выходит на сцену девочка лет шестнадцати. Красивая такая. И голосок у неё прямо серебряный. И поёт она мою «Перепёлку». А ведущий концерта объявляет, что прозвучала русская народная песня «Перепёлка». А мне от этого и смешно, и грустно. Так и сказал: «Народная»...

   Кудрин не принадлежал к числу тех людей, которые аккуратно хранят то, что ими написано. И потому будущим исследователям русских народных традиций в области песенной культуры придётся немало потрудиться, чтобы восстановить и донести до слушателей многие из тех замечательных кудринских произведений, что были написаны и с успехом исполнялись профессиональными и самодеятельными солистами и хорами. К их числу надо отнести и такие песни, как «Русское раздолье», «Мама», «Коля-Коленька, играй!», «Зимнее свидание», «Певунья России», «Песня под тальянку», «Комарики», «О, деревни России!»...

   Как-то мы спросили у Николая Михайловича, сколько всего им написано песен? Он смутился, что не может дать точного ответа, как-то глубоко вздохнул и, легонько постучав ладонью по стоявшему на коленях баяну, сказал:

— Да кто ж его знает? Есть, наверное, записи на радио. Не все, конечно, но что-то же должно быть. Записывали...

  Конечно, записывали, но далеко не всё. Да и записи те уже не все сохранились. А вот солистки Галина Меркулова, Ольга Кулагина, Галина Юдина, Валентина Михайлова называли десятки песен, что не вошли в прижизненные сборники Николая Михайловича. Порой они сами пели их, не зная, что это кудринские песни.

— У нас с ним получился однажды такой казус, — рассказывала жена, друг, соратник и хранитель творческого наследия нашего замечательного земляка, артистка Сибирского русского народного хора Нина Степановна Павлова. — Как-то летом Николай Михайлович отложил все дела в сторону и говорит: «Сегодня едем отдыхать!»

  Сын отвёз нас на улицу Кирова, где обстановка была близка к деревенской: небольшой домик — произведение деревянного творчества, огородик, деревца, банька натоплена. Коля там помылся, вышел, постоял в восхищении и говорит: «Посмотри, Нина, какая тишина...» — А там и правда ветерок небольшой, шелест листьев, цветов море... Ну просто рай земной! Девчонки (две Галины — Веселова и Ставицкая) накрыли на стол, огурчиков с грядки помыли, присели, чуть пригубили и, как всегда, к нему с просьбой:

— Николай Михайлович, возьмите баян. Поиграйте нам, пожалуйста!

  Он заиграл начало песни «Тихий омут», а девочки запели, не зная, чья это песня.   

  Он и говорит Гале Веселовой, с которой много лет вместе работал:

— Ты неправильно запеваешь.

— Как это неправильно, НиколЯ (они его в шутку на французский манер называли)? Всё так. Мы всегда так пели.

— Ну, мне-то лучше знать... Нина, возьми баян, ты ведь тоже играешь...

Я вообще много песен когда-то помнила, но ведь забывается быстро, если практики нет. Но взяла баян и как только заиграла, он повернулся ко мне и посмотрел как-то так удивлённо. А я возьми да съязви:

— Ну, Николай Михайлович, наверное, скажешь, что и эта песня твоя?

— Я смотрю, мне вообще тут делать нечего!

А я, не поняв его обиды, спрашиваю у девчонок:

— Вы знаете, чья это песня «По тропе к Енисею»?

— Да моя это песня, Нина, моя.

— Ой, пожалуйста, извини! Я её с семидесятых годов знаю. Ещё от Зыкиной по радио слышала, а потом в самодеятельности передавали от одного к другому. Да и Сибирский хор её исполнял...

  Когда домой приехали, Николай Михайлович подошёл к книжному шкафу, взял один из своих сборников, открыл нужную страницу:

— На, посмотри, а то подумаешь, что это не моя песня...

   Как всякий художник, он был очень раним, но все, кто знал Кудрина, отмечали его тонкое чувство юмора. Это мальчишеское озорство проявлялось и в жизни, и в песнях, где всегда доставалось мужской половине человечества. Об этом можно судить даже по таким названиям как «Ох, уж эти мужики!», «Несерьёзный Федька», «Ох, жених достался мне»...

— У нас с ним, — рассказывала певица Галина Юдина, многие годы работавшая с Кудриным и братьями Заволокиными, — был свой пароль: он звонил мне и чётко произносил «Кыш!», а я тут же добавляла «Товка!»* И мы оба сразу начинали смеяться, поднимая друг другу настроение. (При всей своей ранимости и величайшей скромности, Николай Михайлович был очень весёлым и гораздым на выдумки человеком.)

  А Ольга Калугина — полпред кудринских песен во Франции — говорила:

— Мы, россияне, очень легко разбрасываемся талантами. Так же легко, как своими богатыми недрами. Я точно знаю: будь Николай Михайлович французом, его б ещё при жизни боготворили и с восторгом носили на руках!

   «Мелодии Николая Кудрина просты, бесхитростны, они быстро и прочно запоминаются. Они очень русские по своему духу, и в том их главное достоинство, — писал в предисловии к сборнику песен композитора «Земной поклон тебе, село» поэт и писатель Юрий Магалиф. — Иному человеку покажется, что сочинять такие песни легко. Но в искусстве кажущаяся лёгкость достигается большим трудом».

   Для детей Николай Михайлович никогда не писал, но однажды директор городского театра «Куклы смеются» Виктор Трофимович Кукош стал его уговаривать:

— Слушай, Коля, у меня есть либретто детской оперы «Гуси-лебеди» по мотивам русской народной сказки. Оно написано Самуилом Маршаком. Стихи прекрасные! Вот взял бы ты да написал к ним музыку, и мы бы эту оперу поставили у себя в театре.

  Кудрин долго отнекивался, но и Кукош не сдавался. И когда почувствовал, что пришла пора продвигать свой проект, принёс стихи. Дома Николай Михайлович новую работу долго скрывал. Скрывал до тех пор, пока не почувствовал, что написал хорошую мелодию, определяющую общий замысел сказки, а также характеры её героев. Когда музыка была написана, работа в театре закипела. Создавались куклы, писались партитуры, разучивались роли. Академический оркестр русских народных инструментов под управлением народного артиста России Владимира Поликарповича Гусева записал музыку.

  Николай Михайлович волновался. С тревогой и надеждой ждал он дня премьеры. Она состоялась. Но уже без него...

 

                                                                                         Вячеслав ТЯБОТИН

 

 

* Кыштовка — райцентр в Новосибирской области.

ПОХОЖИЕ МАТЕРИАЛЫ