Последний номер:
20 Марта 2020 года
16+
Сибирский Характер
информационный портал о сибиряках, которыми мы гордимся
«Сибирь неминуемо чувствуют в себе даже те, кто никогда в ней не бывал и находится вдали от её жизни и её интересов»
Валентин РАСПУТИН

Архив номеров

пнвтсрчтптсбвс
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 
       

Опрос

Что, на Ваш взгляд, является основной чертой истинно сибирского характера?
Результаты

ВЕТВИ И КОРНИ

    С известным новосибирским поэтом Александром Ивановичем Плитченко мы были знакомы больше двадцати лет. Встречались по случаю и без случая, говорили о разных разностях, но если речь заходила о поэзии, то он обычно начинал рассказывать о своих собратьях по перу, и особенно о молодых талантливых ребятах. Вот и в тот раз, когда мы опять собрались в нашей студии у самовара, Саша стал читать стихи студентки педагогического института Олеси Серовой, которой он помогал тогда в издании её первой поэтической книжки.

   Как-то незаметно разговор коснулся понятия сибирский, когда оно из географического значения перерастает в философское. Есть ли отличие сибирской литературы от общерусской, а вологодского подворья от сибирского дома, где существует свой уклад, свои традиции и особое восприятие мира и человека в нём?

Забавно получилось, — засмеялся Саша, — я родился и вырос на здешней земле, а впервые настоящий сибирский дом увидел уже совершенно взрослым человеком, когда мы с женой однажды взяли билеты на самолёт, благо это стоило тогда сущие рубли, и полетели в Шушенское, где когда-то отбывал ссылку Владимир Ильич Ленин. Была осень. День стоял солнечный, и вся эта мемориальная деревня сначала показалась какой-то киношной, бутафорской, безлюдной. На улицах никого нет, только смотрители музея в домах. Но затем мы увидели, что на огородах народ весело копал картошку. Повсюду виднелись разноцветные женские платки, слышались разговоры. И всё это сразу наполнило картину реальной жизнью. И стало понятно, почему в избах никого нет.

  Хозяева — вот они, все на огородах — копают картошку. Там я увидел настоящий сибирский дом.

  У нас в селе таких домов не было, потому что Чумаково, где мы жили, родилось уже при советской власти в годы коллективизации. Оно принадлежало МТС, которая обслуживала целый куст колхозов в Колыванском районе. И естественно, что таких строений, о которых Антон Павлович Чехов писал в своих «Письмах из Сибири», там быть не могло. А вот в Шушенском я их увидал.

 Что же такое сибирский дом?

— Внешне он был совсем не такой, как, например, на Вологодчине, на Брянщине или Смоленщине. Не двухэтажный, но через дорогу обязательно стоял солидный лабаз, где на случай пожара хранили зерно. Вокруг двора стояли крытые галереи. Они могли быть и двух этажей. На первом хранились сани, телеги, висела всякая упряжь. На улице не сохранишь — летом дожди зальют, а зимой всё снегом заметёт. Но, как и в Центральной России, обязательно где-то на задах существовало ещё и небольшое строение из битого камня. Туда выносили из дома всё имущество, когда уезжали, скажем, летом на полевые работы. Опасались пожаров, что случались совсем не редко. Дом может сгореть, а вещи, спрятанные в каменке, непременно останутся. Ну, и, конечно, своя банька была.

  Что касается внутреннего убранства дома, то его описание мы находим у Чехова, который, путешествуя по Сибири, останавливался в избе вольного ямщика возле Колывани. Горница, где он после утомительной дороги пил чай, ему очень понравилась своей чистотой, светом, уютом и обстановкой, о которой, как он говорил, курскому или московскому мужику можно только мечтать.

  Не утаились от взгляда писателя и крашеный пол, покрытый холщовыми подстилками, и целая гора пуховиков на кровати, лубочные картинки, портреты царя рядом с конфетными обёртками и водочными ярлыками на стенах. Подметил Антон Павлович и то, что все сибиряки, кроме  стариков, постоянно в работе и что хлеб по всему Сибирскому тракту пекут вкуснейший, из прекрасной пшеничной муки.

   Такой дом, о котором писал Чехов, это всё правда. Это же не записки какого-то идеалиста. Он же жестокий реалист был. Ироничный человек. И вот как раз недалеко от Ново-Тырышкинской МТС, где мы одно время жили, было такое ямское село, о котором рассказывал Антон Павлович. Правда, к тому времени там уже ничего, кроме ям от погребов, не осталось. Мальчишки лазили туда и находили разные уздечки, подковы, крючки... А по существу уже ничего не было. И практически так повсюду. Всё ушло. И единственное, что, может быть, осталось от прошлого, так это люди, сибиряки.

  Я не хочу сказать, что вологодские или орловские жители чем-то хуже. Нет. Но они разные люди по пониманию времени и пространства, по пониманию чужого человека. Взять тот же обычай сибирский, когда хозяйка вечером выносила на крайний столб ограды кринку молока и сверху краюху хлеба клала, чтобы какой-то беглый каторжник, куда-то пробирающийся, мог подкормиться, а не взламывать клуню. Ну, поел и пошёл себе дальше. И также в крайней избе, особенно выходящей на дорогу, всегда выставляли свет в окне зимой, чтобы путник мог выйти на него. Эти обычаи, которых никогда не было в Центральной России, могут очень многое сказать о сибиряках и о сибирском доме, о традициях, на которых он строился.

   Но была здесь не только доброта, но и дисциплина, и порядок. Я ещё застал его, и мой лоб помнит это. Допустим: как надо за столом себя вести? Ну, сейчас уже никакой ребёнок этого не знает. Мы же ещё ели из общей тарелки. Особенно летом. Например, хлёбово какое-то делают — окрошку или ещё что — и, по заведённому порядку, первым должен зачерпнуть обязательно самый старший. Дедушка есть — значит дедушка, а если деда нет, то отец. И вот так дальше по старшинству. И если там мясо есть, так не приведи господи взять его раньше, чем твоя очередь настала. Возьмёшь — тут же получишь ложкой по лбу. Не больно, но все за столом смеются, а это обидно. Только когда старший доставал кусок мяса и стучал по краю тарелки, тогда все начинали есть. Может, у кого и не так это было, а у нас вот так. И это не от бедности, а от приучения уважать старших.

   Много таких воспитательных моментов было. Я прекрасно помню, как здоровались все со всеми. Ну, в деревне-то это просто сделать. В городе со всеми не наздороваешься. А там вот так. И ведь следили! Если ты с каким-то дедом не поздоровался, то он непременно находил случай сказать отцу: «Ты за своим огольцом проследи…» А дома — внушение. И всё это воспитывало человека. Ведь ребёнок с малых лет многие вещи осознаёт и запоминает. Вот, допустим, видит он женщин деревенских: мать, бабушку, сверстниц-девчонок. И потом он всю жизнь, уехав даже на другой край света, будет воспринимать женщин только через своих деревенских. Вот как там считали, что Манька красавица — и всё! Так же и мужиков. Вот он увидел кузнеца у горна… И для него эта фигура уже какой-то мифологической становится.

   Небо деревенское, деревенская земля… Всё, что вкладывается в ребёнка с детства, он несёт потом в себе всю жизнь. И у кого дома нелады, то ребёнок, как правило, повторяет судьбу своих родителей. Он, может быть, и не хочет этого, но всё именно так складывается.

   И ещё о деревенском доме. Его нельзя воспринимать только как жилище. Это ещё и ограда. Это ещё и огород. Это ещё и вся усадьба. И когда хозяин выходит или хозяйка — там и собака к ней прибежала, заластилась у ног, и кошка вышла потёрлась. И как-то отреагировали овечки, корова замычала. И весь этот мир маленький откликнулся. И хозяин считает здесь себя вторым после Бога. Потому, что он внутри своего хозяйства может и помиловать кого-то, а может и убить — зарезать, допустим, свинью или корову. Он осознает себя очень большим человеком. А если у него ещё и земля есть, то он связан непосредственно и со стихиями. Он всегда думает: а как там с дождём, с грозой? Не о какой-то ерунде думает, а о жизни! Тем более что ему здесь, кроме как с Богом или со стихиями, и побеседовать-то невозможно ни с кем. Он зависит только от хода светил. Вот так…

   И почему крестьянин очень лоялен к любой власти, какая бы она ни была — теперешняя, вчерашняя, царская, демократическая, тоталитарная — любая?! Крестьянину нужна власть хотя бы на полгода, хотя бы на год, чтобы он вот бульбочку посадил, и она выросла, и он успел её собрать и продать. Его сила в земле, и он нутром чувствует всё это. Ему нужна гарантия. И он готов принять любую власть, лишь бы она была устойчива.

   И вот когда при Ельцине в стране начался разброд, то это стало ударом по крестьянину такой силы, какого даже Чингисхан не нанёс.

   Советская власть почему не состоялась по большому счёту? — Да потому, что она уничтожала хозяина. И ведь деньги вкладывали немалые в развитие села, и технику давали, и дома строили, и культуру поднимали, а пройдёшь по селу-новостройке — и ни зелени, ни цветов в палисаднике не увидишь. В некоторых колхозах и совхозах были прекрасные сады, а у домов на приусадебном участке, кроме картошки, как правило, ничего не росло. Почему? — Да потому, что человек здесь не был хозяином. Не он строил этот дом. Ему его дали. А раз дали, то, очевидно, могли и отобрать в любой момент.

  Он подспудно чувствовал это и не пускал в землю корни свои. Власть это тоже понимала. Мы же помним, как работники идеологического фронта говорили: «Надо воспитать в человеке чувство хозяина». Забавно получалось: сначала уничтожили хозяина, а потом пытались привить это чувство. Не хозяина воспитать, а чувство хозяина! Хорошее понятие такое! Вот, скажем, не сытость, а чувство сытости. «Ты чувствуешь, что ты сытый?» — «Да, чувствую, но я ничего не ел».

«Ты чувствуешь, что ты хозяин?» — «Да, чувствую, хотя у меня, кроме штанов и рубахи, ничего своего нет».

  Году в 89-м, когда начиналась горбачёвская «перестройка», приезжал в нашу область секретарь ЦК КПСС Разумовский. И в один из дней повезли его в Ордынский район. В Красноярском совхозе разговаривал он с мужиками. Спрашивал механизаторов:

Где вы живёте?

Да у нас дома прекрасные, совхоз построил. Нормально живём.

А вот если бы вам предложили за небольшую плату этот дом купить?

?!

Ну, купить себе.

А зачем это нам?

Как?! — удивился секретарь ЦК. — Ну, совсем за минимальную, за самую символическую плату.

Да не надо нам.

Это ещё больше удивило московского гостя:

А если совсем бесплатно вам эти дома отдать?

Да на кой нам это надо?! Зачем? Крыша продырявится — чини. Крыльцо сгниёт — делай сам…

   Это же надо было так довести человека, чтобы он искренне верил в то, что ничего не делать — это правильно и легче, чем что-то делать!..

   Вот так всегда. Если человек занимается не своим или неприятным делом, он и не будет никогда стараться. А когда он знает, что это судьба его, то всё на свои места сразу становится.

  Мне мать рассказывала, что был небольшой период светлый на заре советской власти, когда землю людям дали в собственность и разрешили на ней трудиться. И вот она говорит:

Как работали! Как, Саша, работали! Солнышко ещё не встанет (она маленькая была, а помнит), а уже все старшие в поле. И нас троих мал мала меньше оставят дома. Да ещё глубокие старики… А все остальные работают! И так до глубокого вечера. И изо дня в день. И никто не заставлял. Не ходил никакой учётчик, парторг или профорг. И в газетах о трудовых подвигах не писали, и флажков за соревнование не давали, ни орденов, ни медалей. Но как работали люди! А когда колхозы организовали, перестали так работать.

   Классическая сцена, которую сплошь можно было наблюдать в селе. Я, ещё когда в «районке» работал, видел это постоянно. Приезжаешь в хозяйство рано утром, чтобы успеть с людьми поговорить, материал какой-то для газеты собрать, а никого нет. Ни-ко-го! Ну, может быть¸ в конторе один счетовод какой сидит. И лишь часам к девяти постепенно с разных концов деревни стекается народ. Садятся у конторы, закуривают, начинают обсуждать про то да про это… Великолепные разговоры! Кто-то выйдет на крыльцо, кого-то куда-то пошлёт. При этом все долго обсуждают и рассуждают, кому и куда надо ехать, где чего надо брать, где как заправляться, какого болта не хватает… Всё-всё обсудят. Смотришь: пошёл один человек. Потом второго и третьего занарядили. И это часов до десяти — до одиннадцати. Вот разбредутся, а там, глядишь, обед уже подоспел. И так вот жизнь шла и шла…

   И ещё: кроме необходимости трудиться в поте лица своего, в душах людей целенаправленно убивалась православная вера. То, на что не посягнули ни Батый, ни Мамай, ни вся Золотая Орда за долгих два с половиной века, троцкие, кагановичи и хрущёвы беспощадно громили, разрушали, уничтожали. Шла такая переделка, перелицовка самого естества и души человека, словно это и не человек вовсе, а всего лишь его старые порты и зипун, которые можно обновить. В этом корень зла, корень тех репрессий, что заставили страну содрогнуться.

   А сколько церквей красивых, чудных было разорено? Приезжал я недавно в Подмосковье. Мы шли, и я увидел на взгорке замечательный храм, который был на ремонте, но работал в режиме музея. Он настолько контрастировал с ревущей автострадой, какими-то замызганными коммерческими ларьками, вонью шашлычных и затхлым прудом, заросшим тиной и грязью, что невольно рождал в душе светлую надежду на то, что вот это как раз и есть та самая красота, которая спасёт мир. Красота, о которой говорил Достоевский. Не какая-то абстрактная, а конкретная, воплощённая в нашей вере. И мы через неё вернёмся к справедливости, правде и ко всему благому, что внутри нас…

   Забавно, конечно, прозой пересказывать стихи. Но главное в том, что есть образа, есть дом. Есть ещё деревня… «Вот моя деревня, вот мой дом родной»… А ещё дальше есть приход, где другая общность у людей — духовная, нравственная. Есть ещё родина — Россия, или, как она называлась до революции, — Русское Православное Царство. Если вера возродится в душах людей, то и страна возродится.

Стихотворение «Собор», о котором говорил Александр Иванович Плитченко, было опубликовано в сборнике «Матушка-Рожь» в 1998 году, который он сумел отредактировать, но не успел увидеть вышедшим из печати. В этой последней его книге говорится о людях, о вере, о светлой духовности, поднимающейся над смрадом греха и порока.

 

Мы не знали, куда добредём

Через хлябь октября и разора,

Но явились за сирым дождём

Величавые главы Собора.

Мёртвый пруд, источающий жуть,

Дух бензина и рёв автострады,

Но достаточно выше взглянуть,

И довольно для сердца отрады.

Высока и чиста белизна

Восходящего в небо Собора…

Это — Родина, это она

Над порой октября и позора!

Сколько ты, человеческий враг,

Красоты белоснежной порушил,

Чтобы властвовал яростный мрак,

Добивая ослепшие души!

Но остался опять посрамлён

Древний змей — искуситель Вселенной,

Ты не волен, кровавый дракон,

Вынуть душу России нетленной,

И пребудет земля спасена,

И надежда людская продлится,

Если церковь — хотя бы одна —

Затеряется и сохранится.

__

 

Вячеслав ТЯБОТИН