Последний номер:
6 Мая 2019 года
16+
Сибирский Характер
информационный портал о сибиряках, которыми мы гордимся
«Сибирь неминуемо чувствуют в себе даже те, кто никогда в ней не бывал и находится вдали от её жизни и её интересов»
Валентин РАСПУТИН

Архив номеров

пнвтсрчтптсбвс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
       

Опрос

Что, на Ваш взгляд, является основной чертой истинно сибирского характера?
Результаты
0 02/11/2018 Экономика

ИВАН, ИВАНОВ СЫН

 «Иван Стрельцов родом с Украины. Два года трудился на восстановлении донбасских шахт, в 30-х годах поступил в Ворошиловградский сельхозинститут. Молодого агронома ждали украинские сады и пашни, но война круто изменила судьбы миллионов людей.

  Вернувшись с фронта, он отказался от положенной ему пенсии по инвалидности, не желая быть иждивенцем своей разрушенной страны. Всю жизнь Стрельцов трудился на полях Алтая и Сибири, выращивая хлеб, обучая молодых полеводов, садоводов и целинников. Здесь повстречал свою судьбу, девушку Настю, ставшую ему верной спутницей на всю жизнь. В счастливом браке Стрельцовы прожили 65 лет, вырастив шестерых детей, многих внуков и правнуков».
Газета «Навигатор», 2009 г.

   — Когда говорят, что до октября 1917 года жизнь в стране была хороша и безбедна, я с этим никак не могу согласиться, — доказывал своим оппонентам заслуженный агроном России Иван Иванович Стрельцов. — Ведь от добра добра не ищут. И как бы ни старались революционеры поднять на борьбу с хорошей жизнью народ огромной страны, вряд ли бы это им удалось. Меня Советская власть вытащила из нищеты, безграмотности и босоты. Строя новую жизнь и преодолевая великие потрясения, я поверил в высокие идеалы социализма и, как мог, старался соответствовать им.
   За девяносто шесть прожитых лет был я конюхом и пастухом, шахтёром и студентом, солдатом и учителем. Вместе с супругой Анастасией Васильевной народили мы шестерых детей, всех в люди вывели. А они подарили нам пятнадцать внуков и девятнадцать правнуков.
   Конечно, я не первородный, не коренной сибиряк, но корни мои уже крепко вошли в здешнюю землю, на которой трудился без малого шестьдесят лет, выращивая для людей хлеб, чем всегда гордился и горжусь.
   А родился я за пять лет до революции в Екатеринославской губернии в деревне Александровка Славяносальского уезда. Теперь это в Донбассе на Украине. Деревня наша была довольно большая — свыше шестисот дворов, а стояла она на речке Луганке, куда мы коней гоняли в ночное. Да и вообще ребятишкам река была что дом родной. К ней бежали мы стремглав, раздеваясь на ходу, и с величайшим удовольствием плюхались в воду. Ныряли, плескались так, что только брызги летели во все стороны. Весной, летом и до поздней осени мы при любом удобном случае прибегали к милой Луганке.
   Наша семья, состоявшая из семи душ, владела четырьмя десятинами земли. Здесь выращивалась озимая и яровая пшеница, овёс, ячмень, кукуруза, подсолнечник и бахчевые. Подсолнечник сеяли широкорядно, пололи, прорывали всходы. Корзинки осенью срезали и увозили домой. Семечки палками выколачивали, веяли, сушили на солнце, ссыпали в мешки. Поздней осенью отец увозил их на маслобойку. Лузгу семечек использовали как топливо, золу — как удобрение. Жмых ели сами или, как и корзинки подсолнечника, пускали на корм скоту. Подсохшие стебли сжигали, а зола шла для стирки одежды или для мытья в бане. Так же безотходно использовались и кукуруза, зерновые и бахчевые культуры: кавуны (арбузы), дыни, тыквы.
  Для обработки земли в хозяйстве имелась лошадка, которую запрягали в букрь. Букрь идёт, пропахивает бороздку, куда из семяпровода кладётся зерно, следующий лемешок заваливает. Моя задача была водить лошадь в поводу и боронить поле. К этой работе меня приставили лет с семи.
   Ночью я спал на земляном полу, где лежало рядно, а под голову что-нибудь сворачивали вместо подушки. О наволочках, простынях, одеялах и пододеяльниках в детстве я даже не догадывался. Рано утром, когда ещё темно, отец, Иван Михайлович, только крикнет: «Ванька!» — и я тут же вскакивал, как молния. Мы очень строго содержались. Никаких уговоров, никаких капризов не признавалось. Что отец сказал, то и делалось.
  Из еды на стол обычно ставился кулеш, кондёр, затируха, клёцки или просто кусок хлеба да кружка молока на целый день. В добрые годы, что бывало очень редко, мать варила борщ или лапшу с мясом, пекла вкусные плачинды, блины, оладьи, а то и пышки с мёдом или пампушки с маслом и сметаной... Это считалось царской едой и долго хранилось в памяти.
   Урожаи случались периодами — один или два раза в десять лет. Тогда мы с десятины снимали по двести — двести пятьдесят пудов пшеницы. Помню, что однажды даже в закром всё не влезло, и часть урожая мы в доме хранили.
   Обмолачивали зерно на гармане с помощью тяжёлого катка из «дикого» камня и запряжённой в него лошади. Обычно гарман на усадьбе готовили заранее, заливая землю большим количеством воды. Потом тщательно утрамбовывали специальными трамбовками и сушили. Затем процедуру эту повторяли ещё несколько раз, чтобы земля затвердела, как камень. Гарман делали круглым, диаметром шесть или восемь метров. И внутри этого круга накладывали развязанные снопы пшеницы колосьями к центру и пускали лошадь с катком, вмонтированным в специальную раму. На лошадь садился пацан лет восьми-десяти и погонял животину по кругу до сотни раз. Затем мужчины и женщины поворачивали вилами стебли, потряхивая их так, чтобы вытрясти зерно из колосьев. Затем снова пускали лошадь с катком. И так до тех пор, пока не будет полного обмолота.
  Собранное зерно мололи на водяной мельнице. Но там получался только простой помол, вальцовой муки не было. 
  Я помню, какие прекрасные мать пекла хлебы! Сейчас таких уже нет. Может быть, потому, что в моём детстве всё делалось вручную? Мать ставила опару в макитре огромной. Ночью она вставала, выливала замешанное тесто в так называемые ночвы — деревянные корыта. Посыпала мукой, размешивала... Я помню, как матушка моя, Ольга Демьяновна, наминала тесто на столе с усилием, очень усердно. И вот так всё его катает, катает. Тесто начинает «репеть» у неё в руках.
  По семь хлебов враз засаживала она в печку русскую. Больше всего пекли хлеб подовой. Никаких форм не было. Чаще всего просто капустный лист.
Я вам скажу, что вот мне, пацану, казалось, что вкуснее нашего хлеба нет ничего на свете! Правда, он далеко не всегда имелся в доме. Большинство годов были голодными. Мы еле выживали, и в деревне даже случались большие потери людей. Особенно детей умирало много. И потому, как только весной подымались травы и зацветали луга, мы тут же выходили «на выпаса». Больше всего съедали цветов белой акации. Целыми шапками, картузами мы её обрывали. А ещё у нас бойко шли в пищу «бабки», «козельки», «заячьи ушки», «борщевик», «болиголов», «ильм» или берест обыкновенный. В Сибири, куда я приехал во время войны, он мелколистный, а на Украине крупнолистный. Считаю, что эта трава, цветы да хождение по земле босиком подарили мне долголетие.
  Я до восемнадцати лет не имел никакой обувки, никакой специально для меня купленной одежды. Разве что какие-нибудь обноски отцовские или материна куртейка, которой можно было обернуться раза два с половиной... В школу сроду не ходил и грамоты не знал. Но зато с малых лет работал с отцом в поле. То с бороной, то на ручной прополке. Жара неимоверная, но полоть надо, иначе сорняк заглушит посевы.
  Всё лето приходилось бегать за село, где росла капуста. Воду носили с реки, по ведру в каждую лунку. Здесь же ждали полива и морковка, и огурцы, и помидоры, и перец, и лук, и чеснок, и баклажаны. Поливали всё лето рано утром или поздно вечером. А днём занимались прополкой. Кроме того, каждую ночь я водил нашу лошадь в ночное. Там мы проходили свои жизненные «университеты». 
Многие ребята, как и я, в школу не ходили, но зато знали, как вырастить хлеб, картофель, овощи, как владеть лопатой, топором, вилами, пилой, как обиходить скотину. Родители были спокойны. Они обучали тому, что хорошо знали сами, а побочные увлечения детей их приводили в замешательство, ставили в тупик.
Не знаю откуда — от Бога, наверное, меня с детства влекла музыка. Я любил слушать, как звенит что-то: провода, колокол в церкви, коса, когда её отбивают, наковальня в кузнице, когда куют. Мне эти звуки страшно нравились. Я, бывало, натяну нитку, ударю и слуушаю, как она гудит. Она уж и не гудит давно, а у меня в ушах она всё ещё вибрирует.
   Очень хотелось мне иметь свою балалайку. Возьму какую-нибудь старую картонку, вырежу из неё треугольничек, натяну из ниток струны и начинаю играть. Но в доме это не приветствовалось. Родители наказывали меня за это сильно. Отец однажды, увидев мои «музыкальные» упражнения, так зафутболил мой инструмент, что тот разлетелся на куски. Мать меня тоже лупила. Они считали, что это не дело. Если сын отвлекается от производства продуктов питания, то, значит, не туда пошёл.
  А тут один из моих приятелей приобрёл настоящую балалайку. И как-то говорит мне:
— Ванька, если хотишь, могу продать за четыре пятьдесят балалайку.
  У меня денег никогда не бывало, а старший брат работал подмастерьем у плотника-частника. Я пошёл к нему:
— Мынька, ось там продають балалайку... Дай мэни чотiри пьятьдесят!
  И он дал мне четыре пятьдесят. Тут же я пошёл и купил. Если бы вы видели меня в тот миг, когда я взял эту балалайку! Как прижал её к себе и был, кажется, на двадцатом небе от счастья: настоящая балалайка у меня! Боже мой! Душа трепетала от радости. И я научился на слух играть. Никто меня не учил. Видно, Бог мне дал уши такие. Но вскоре и этого мне уже было мало. Я видел, что другие инструменты стали появляться у нас в селе. Загорелся желанием сделать скрипку.
  Кто-то из односельчан однажды на гулянке разбил свой инструмент. Я попросил снять для меня чертёж и из какой-то фанерки выпилил и склеил скрипку, и нитки натянул, и смычок сделал, а она... не играет! Не пищит! Что же делать? Я испереживался просто, так мне хотелось на своей скрипочке играть!.. И вот я крутил её так и сяк, прячась от отца с матерью, — они почти презирали меня за моё увлечение. Но однажды отец пришёл с работы и заглянул через верхние стёкла двери в комнатку, где я засел со своим немым изделием, всё пытался заставить его петь... Он посмотрел, как я мучаюсь с этой скрипкой, и его, видно, проняло. Он зашёл, я сначала испугался, а потом смотрю: у него слёзы на глазах показались... На другой день отец, работавший уже на заводе в Луганске, где когда-то трудился Клим Ворошилов, нашёл там канифоли, попросил и принёс мне кулёчек небольшой. Я смычок намазал, и скрипка заиграла! И я научился на ней играть — сначала вальс «Над волнами», все песни, которые у нас пели, все польки, краковяки, а потом зазвучали у меня «Наурская», «Барыня», гопак, «Камаринская» — всё, всё, всё... Боже мой!
   А когда потом ко мне в руки попадала настоящая скрипка, когда я уже обыгрывал свадьбы, потому что на селе был единственным скрипачом и научил товарищей подыгрывать мне на нескольких балалайках, душа улыбалась и пела...
   Иногда приезжала к нам на село кинопередвижка. Помню, привезли немой фильм «Огни большого города». Чарли Чаплин там выступает, трагедии всякие показывает, а мы аккомпанируем ему, вальс «Над волнами» играем: трам-там -там-татам, та-ра-ра-ра-ра-ра-ра-ра... И нас за это бесплатно пускали в кино!   
  Другие пацаны крутили динамо-машину, чтобы ток выработать, и за это тоже без денег картину смотрели, а мы играли, озвучивали Чаплина. Так вот, играя под немые фильмы, мы как-то попали на митинг, организованный вербовщиком. Мне тогда семнадцатый год подходил. И этот вербовщик сказал нам:
— Хлопцы, наша страна переходит из аграрной в индустриальную. Для этого требуется строительство многих заводов и фабрик, а энергетики не хватает. Может, желаете добровольно поехать на работу? Там будете жить, питаться...
  И мы, четырнадцать парней шестнадцати–семнадцати лет, неграмотные все, тёмные, деревенские, непросвещённые — мы ж ни газет, ни журналов не читали, радио в селе ещё не было — решили: поедем!
  На другой день, вернее, в четыре часа ночи, я потихонечку встал, чтобы никого не будить, нашёл припасённую с вечера тряпку, взял булочку ячменного хлеба (в тот год опять неурожай был), разломил её пополам, чтобы родителям что-то оставить, завернул это дело в тряпочку и пошёл пешком в город Луганск, где назначен был общий сбор. Там нас построили в колонну по восемь человек и повели на вокзал. Посадили в пассажирский поезд. Я до этого никогда в жизни не ездил на поезде. Мне досталась самая верхняя, третья полка. Сколько ехали, не помню, но зато помню, что нам на прокорм выдали продукты: банку консервов «Бычки в масле» и две белые булочки! Это всё мне показалось какой-то небесной пищей. Привезли нас в Макеевку. Шахта называлась «Капитальная». Она оказалась трёхпроцентной загазованности и в ней каждый год бывали взрывы. Угольные пласты невысокие — всего 60–70 сантиметров. В забое можно было работать только сидя. Причём температура там поднималась до сорока–шестидесяти градусов. Нас постоянно водой холодной поливали из шлангов. Но уголь был сильный, коксующийся, подходящий для выплавки металла.
   Первые две недели я работал саночником. Масса воды льётся постоянно в забое. В стволе проделаны сопла большущие, через которые накачивали густой водяной пар. А глубоко внизу стояли машины, засасывающие в себя этот пар и вместе с ним газ, скапливающийся в шахте.
  Забойщик крушил уголь, а саночник его вывозил. Для этого надевал он на шею лямку ременную, которая проходила по животу между ног к санкам. Санки давали деревянные, но на них насыпали пятнадцать пудов угля. А проход малый, низкий, только на коленках да на локтях двигаться можно. И груз надо было вытащить на коренной брензберг, где на узкоколейке стояли вагонетки. В этот эшелон впрягали лошадь, и коногон гнал её до клети, которую поднимали на-гора. И так повторялось бесконечное число раз. До тех пор, пока не кончится смена, длившаяся шесть часов.
   Через две недели я стал забойщиком. Работать приходилось сидя. Обушком со вставленным в него зубком вырубаешь середину пласта — сантиметров 15–20, а затем ударами балды по поддиру, поставленному встык между породой и углём, сверху и снизу откалываешь куски угля. Вся работа велась вручную. Никакой механизации. Пока вырубаешь уголь, пот заливает глаза, течёт по телу вместе с водой и паром. Жара! Из забоя вылезаешь весь чёрный, как из преисподней. Мы же там голыми работали. Все, все нагишом — и забойщики, и крепильщики, и саночники. Иначе там просто нельзя.
  Смен было четыре, и все без перерывов на обед и отдых. При этом я не помню, чтобы хоть одни сутки обходились без потерь. Каждый день три-четыре человека становились жертвами обвалившейся породы. Травмированных мы вообще не считали.
   Два года я отработал на шахте и не помню, что мне платили: рубли или копейки? Но жили мы неплохо. До сих пор, правда, не пойму, почему общежитие наше называли «балаганом»? Дом был большой, пятиэтажный, комнаты просторные. Там первый раз в жизни я спал на настоящей кровати, причём с пружинной сеткой, с настоящим матрасом, подушкой, с хорошим тёплым байковым одеялом. И кормили нас неплохо. В это время я выучил азбуку, узнал все буквы и даже письмо домой отцу с матерью написал. Правда, с
письмом этим конфуз получился. Его по всей деревне носили, но никто не смог его прочитать, потому что буквы часто перепрыгивали со строчки на строчку и меняли своё «правильно-писание» непонятно на что.
  Здесь, на шахте «Капитальная», ежедневно перевыполняя норму на 140–145 процентов, заработал я звание «Доброволец, красногвардеец угольного фронта, ударник Донбасса», как было написано в удостоверении. Это давало право пойти работать по собственному желанию на любой завод или стройку. И я пошёл на пилонасекательный завод в Луганске.
  Встретили меня хорошо, документы прекрасные. Стали оформлять и послали на медкомиссию. В глазном кабинете посадили на табурет и показывают на плакат, что на стенке висел. А я ничего не вижу, никаких букв! Доктор говорит:
— Молодой человек, к сожалению, не можем вас принять на завод с таким зрением. Нельзя вам тут работать.
  Я заревел:
— Так що ж мэни тэпэр, идты по мiру побiраться? Хлiба выпрашиваты Христа ради?
— Вы не расстраивайтесь, — сказал врач, — просто вам нужно будет очки носить.
  Я и не знал, что мне нужны очки. Думал, что все так видят, как я. Дали мне направление в областную больницу. Там меня две недели исследовали и решили, что нужны специальные цилиндрические комбинированные линзы. Сделали заказ на оптический завод, и через два месяца из Ленинграда пришли очки. Получил я их бесплатно. Надел — и Боже ж ты мой! У меня весь мир словно метра на два подскочил! Иду по улице, и кажется, что в гору, в гору бегу! И ноги повыше поднимаю. А как встретится знакомый, тут же очки снимаю — тогда же в нашей среде очков-то никто не носил, и я боялся насмешек. Но, с другой стороны, я уже в очках буквы стал видеть, и ужас как захотелось учиться! Мне уже девятнадцать лет, нужна и грамота, и профессия.
  Тут как раз увидел объявление о том, что на паровозостроительном заводе имени Октябрьской революции производится набор в ШОМП — школу обучения массовым профессиям. Там четыре часа учились и четыре часа работали. Документы мои хорошие, конечно, приняли, но я же неграмотный! А для неграмотных, оказывается, придумали специальный экзамен.
Никто сегодня даже представления не имеет, что же это был за экзамен.
На листке бумаги рядами сверху вниз нарисованы кружочки величиной с медную копейку. Дают два карандаша в руки. Надо обеими руками в центре каждого кружочка поставить точки — сверху вниз и снизу вверх. Расставил, берёшь следующий листок. Там линии начерчены поперёк, различной толщины. Предстояло найти самую толстую и самую тонкую линию и их отметить. На третьем листочке нарисовано шесть штабелей — сложены ящики, и в каждом штабеле сколько-то ящиков убрано. Надо мне определить: сколько ящиков в каком штабеле и с какой стороны снято. 
  Вот такой экзамен был. 
  Я все задачи решил на «отлично», и меня приняли на завод. 
  А к тому времени в нашем селе в помещичьем имении открыли рабфак, то есть рабочий факультет Луганского сельскохозяйственного института. Туда мои хлопчики, друзья по шахте, сдали документы. И я тоже захотел на рабфак, но туда принимали с семью классами образования. А у меня-то ни одного. Что делать? Как экзамены сдать? Друзья сказали, что по математике будут спрашивать про простые дроби. А откуда я знаю, что это такое?
  Михаил, брат мой, действительную службу служил в Кремлёвских показательных войсках и там самоучкой прошёл все предметы по программе средней школы. Демобилизовавшись, поступил сразу на второй курс педагогического института, окончил его и потом успешно преподавал в школе. Я спросил у него:
— Мынька, шо це такэ — простые дроби?
— Та ты ж не поймэшь, дурню...
— Да ты кажи, ради Бога, що з ными роблють?
— Ну, вот есть з цими дробьями таки действия: отнять, прибавить, разделить та помножить друг на друга...
— Так ты мэни покажь, як?!
  И вот он мне начал рассказывать, и я запомнил, как стишок, все четыре действия с простыми дробями. Хотя так и не понял, что оно такое, дробь. И вот с этим «багажом» я пошёл на экзамен, поступать на рабфак.
  Это, очевидно, судьба. Мать отцову рубашку на меня надела с вишнями вышитыми. А ноги-то босые! Штаны короткие. Я сел за столиком, чтобы не видно было ног моих. А здоровый же детина — 182 сантиметра вымахал! Сижу и сердце просто готово из груди вылететь от страха: что меня спросят по математике?   Учительница говорит:
— Ну, Стрельцов!
  Я поднялся. А трусливый был страшно, невыносимо!
— Скажить нам, Стрельцов, як подiлити дрiб на дрiб?
  Боже ж мой! Та це ж я знаю! Я встал, никого не видя, ни учительницу, ни ребят, сидящих в классе, и бодро выпалил всем на диво:
— Щоб подiлити дрiб на дрiб, треба чiсельника першоi дробi помножить на знаменника другыi дробi и поставити чiсельником, а знаменника першоi дробi помножить на чiсельника другый дробi i поставити знаменником.
  А-а-а! Она услыхала! Никто ей так не отвечал — так бойко и так уверенно! И она не стала больше ничего спрашивать и написала: «вiдмiнно» (5) против моей фамилии.
— Сiдайтэ!
  Дальше другой экзамен был. Там экзаменовал дядечка греческого происхождения Фёдор Семёнович Пача, он потом директором был нашего рабфака. Пача спрашивал по экономполитике и по географии. На доске карта висела.
— Ну, покажить нам, Стрельцов, на карте экватор.
  А что такое экватор?! С чем его едят? Где искать экватор этот? Буквы-то я уже знал и потому силился среди множества надписей отыскать слово на букву «Э», но ничего похожего не нашёл. Стою, смотрю на него, а он на меня:
— Ну, шо? Нема, чи шо?
  Я опустил голову. Потом он спросил:
— А кажи, шо такое НЭП?
  Отец мой, Иван Михайлович, хоть и неграмотный, но был в передовых у Советской власти, член партии и соратник Климентия Ефремовича Ворошилова. Они вместе когда-то на Луганском заводе работали, маёвки устраивали, и отец в политике немножко разбирался. И я часто слышал, когда он говорил, что НЭП — это новая экономическая политика, определённая Лениным. Слово это я знал. И хотя о смысле его не ведал, радостно выпалил:
— НЭП — это новая экономическая политика!
   Потом был диктант. Что уж я там написал, наверное, и Богу не известно. Вышел я из этого экзаменационного зала и думаю: «Ой! Разве ж меня примут?» Фёдор Семёнович вышел покурить. Я его спрашиваю:
— Фёдор Семёнович, я ж, конечно, не сдал экзамены?
— Нет, известно будет только через две недели.
  У меня сердце забилось: как же так? Как пережить, переждать эти две недели?
   Наконец настал день, когда вывесили списки. К величайшей радости, меня приняли на рабфак вместе с юношами и девушками, имевшими семиклассное образование!
  Нас было зачислено 67 человек, но мало кто выжил. В 1931–33 годы во время голода мы получали лишь по 200 граммов ржаного хлеба в сутки и поварёшку болтушки из ржаной муки без соли. И опять, как в детстве, все ждали, чтобы скорей весна пришла и можно было перейти на подножный корм... Не все выжили. Но я всё-таки рабфаковские дисциплины закончил, начиная с дважды два — четыре, через синусы, косинусы, тангенсы и котангенсы, через логарифмы, и через все эти а, в, с, игреки и иксы я до бинома Ньютона всё-таки добрался. Надежда Антоновна так ладно преподавала нам математику!
  Это божественный человек. Вот на кого надо молиться! Она из ничего сделала из меня человека. Из темноты и грязи за уши вытащила к свету. Образ Надежды Антоновны, прекрасной женщины с итальянской фамилией Петронелли, всегда стоит передо мной...
   Рабфак закончили в 1934 году, но должен сказать, что занимались мы не больше пятнадцати месяцев. Всё остальное время работали. Это был тяжёлый труд, в основном земляные работы. Норма была — выкопать 12 кубометров, и только тогда сможешь получить кусок хлеба и болтушку.
  За селом находились земли транспортного железнодорожного хозяйства, где хозяева весной посадили картофель. А люди на селе сильно страдали от голода. Многие даже умирали. Страшно голодали и мы, рабфаковцы. Вот и решили ночью пойти к тому картофельному полю. По-пластунски подобрались, выкопали из посадок клубни, сварили и съели. Односельчане тоже таким макаром стали подкармливаться. Набирали картошку и в старых консервных банках на кострах варили, поедая тут же всё без остатка. Хозяева быстро догадались и поставили вооружённую конную охрану. И ночами стала часто слышна ружейная пальба, крики, вопли. Но костры всё равно продолжали гореть, и картошка в консервных банках варилась до тех пор, пока клубни не проросли. Тогда уже есть их стало нельзя из-за большого процента соланина — сильно ядовитого вещества. Зато вскоре грачи прилетели, нанесли яиц, и рабфаковцы полезли разорять гнёзда. Да простят нам птицы божьи такую непотребу! Потом ожили после зимней спячки суслики, которых мы изловчились ловить и поедать...
   Так выживали мы в те годы в общежитии барачного типа, где даже потолка не было. Только крыша. Вместо кроватей — топчан без подушки с «периной», набитой соломой. Холодно ужасно, а одеться не во что. Вместо рубашки на теле какое-то подобие манишки... Тетрадей не было, и потому писали на чём придётся. Но я настолько был увлечён науками, что всё пережил.
   Если бы вы знали, как сладко я себя чувствовал, при всех бедах, при всех невзгодах, при всей босости и голодности, когда решал задачи и получал правильный ответ! Боже мой, как я был рад! Подпрыгивал и кричал: «Эврика! Сошлось!»... Я страшно любил математику и химию, которую нам преподавал муж Надежды Антоновны, Тихон Иванович Заволока. Немецкий язык я так хорошо изучил, что потом на сельскохозяйственной практике преподавал его в школе-семилетке.
   После окончания рабфака меня без экзаменов зачислили в Луганский сельхозинститут. Учился я хорошо. Как-то быстро наловчился вести записи в большой общей тетради. Записывал все лекции от слова до слова простым карандашом, а в общежитии обводил их чернилами, вникая в смысл сказанного профессором. 
  Мы изучали многие науки, в том числе селекцию растений и семеноводство, органическую химию и сопромат, высшую математику и почвоведение, лесоводство и механизацию сельского хозяйства. Нелюбимых предметов у меня не было.
   Надо сказать, что в институте, учась ещё на первом курсе, я организовал ансамбль струнных народных инструментов, где участвовали домры, балалайки, гитары, мандолины. А Гриша Омельченко замечательно пел украинские песни под бандуру. Мы часто давали концерты в окрестных сёлах. Так что тяга к музыке меня не покидала никогда.
   Институт я окончил в 1939-м, получив диплом с записью: агроном-полевод высшей квалификации. А за год до этого ездил на преддипломную практику уже в качестве участкового агронома на Суходольскую МТС и там показывал, как настроить конные плуги, как запрячь, на какую глубину пахать, как сеять, как проверять, как ухаживать за растениями... Всё, всё, всё доподлинно я уже знал и учил других.
  Здесь же, у машинно-тракторной станции, произошёл однажды неприятный случай, показавший мне, как опасно иметь дело с людьми, не имеющими знаний, но облечёнными властью. Как-то накануне сева прискакал на коне уполномоченный с обкома партии.
  Осмотрев все двенадцать конных плугов, готовых для весновспашки, он спросил:
— А что, эти плуги тоже готовы к работе?
— Да, — подтвердили мы с бригадиром. 
  Уполномоченный, весь такой представительный, затянутый в кожу, подозрительно посмотрев на нас, вдруг истошно закричал:
— Это ж вредительство натуральное! Кто это ремонтировал и кто принимал? Я вас всех под суд отдам! Немедленно всё исправить!
— Да в чём дело? — не понял бригадир.
— А вы что, сами не видите: у всех плугов колёса поставлены разные по величине — большое и маленькое. Немедленно всё переставить!
  И только когда мы ему объяснили технологию вспашки конными плугами, он, сконфуженный своим незнанием, молча ускакал прочь.
   ...В институте перед выпускным мы получали направления на работу.
— Есть предложение направить вас агрономом в Запорожскую область.
— Воля ваша.
  И я поехал. Сначала поездом, а потом на пароходе по Днепру. И тут со мной забавное приключение случилось. Работая на практике перед окончанием вуза, я подкопил деньжат и купил себе модельные с широким носком жёлтые туфли. Было у меня также шикарное «шляпо» и замечательный костюм шевиотовый, галстук и пальто с модным тогда стоячим воротником. В этом наряде я кому-то показался человеком подозрительным, и на одной из остановок меня забрали в милицию. Но, разобравшись, посмеялись и отпустили.
   Перед поездкой в Запорожье решил съездить на родину, где давно уже не был. Родители очень обрадовались. Мать стала что-то быстро собирать на стол, а отец всё смотрел и смотрел на меня, а из глаз его текли слёзы.
  Для встречи я припас две бутылки портвейна. Достал их из карманов пальто:
— Батько, давай хоть выпьем по стаканчику. Я институт закончил и теперь агроном-полевод высшей квалификации. Вот на работу еду в Запорожье.
А он смотрит на меня, смотрит и всё шепчет и шепчет:
— Ну, Ванька, ну, Ванька! Ну, Ванька! — И плачет, и плачет, и плачет...
                                                                                                 
                                                   Вячеслав ТЯБОТИН